Мику просыпалась, ела, пела, ехала, писала, зачёркивала, засыпала. Просыпалась — и снова. Дни слились в один длинный коридор, где менялись только двери: студия компании, автобус, студия Хаято, дом. Иногда она забывала, какой сегодня день. Иногда — ела ли она сегодня. Один раз она поймала себя на том, что стоит в душе и не помнит, мылась она или только включила воду. Она постояла ещё немного и выключила. Решила, что, наверное, мылась.
В студии её ждал Кояма — «Mesmerizer», новый вариант аранжировки для осеннего тура. Она встала за микрофон и спела. Без ошибок. Кояма кивнул: «Хорошо. Дальше». Дальше была запись бэк-вокала для молодой певицы — та самая Асами, которая когда-то плакала в студии, а теперь записывала сольный дебют. Мику отпела подпевки за полчаса и вышла в коридор. Асами догнала её у кулера.
— Хацунэ-сан! Я.. я теперь сама все... У меня эта… песня выходит через месяц. Я так волнуюсь.
— Я уверена, ты справишься, — сказала Мику.
Асами просияла и уже собиралась убежать, но вдруг замерла и посмотрела на Мику внимательнее.
— Хацунэ-сан... с вами всё в порядке? Вы какая-то бледная.
Мику чуть вздрогнула.
— Я в порядке, Асами. Просто не выспалась.
— Хорошо. Вы тоже... берегите себя. — Асами поклонилась и убежала по коридору, оглянувшись на ходу.
Мику смотрела ей вслед.
«Даже Асами заметила».
Она прижала ладонь к груди. Постояла так ещё немного, и пошла дальше по коридору
Вечером она сидела в автобусе до окраины. За окном проплывали серые склады, ржавые вывески, редкие прохожие с зонтами. Она прижималась лбом к холодному стеклу и считала остановки. Она уже знала их наизусть: десять от студии до конечной. На одиннадцатой надо выходить.
Хаято был на месте. Она протянула ему листок с обрывками — «Ты должна», «Я не хочу», «Я хочу...». Он прочитал, хмыкнул.
— Это всё?
— Пока да.
— Ну, уже не одна строчка. Уже три. Почти припев. — Он прикрепил листок магнитом рядом с первым. — Давай попробуем под гитару.
Она попробовала. Голос звучал тихо, но ровно. Хаято не хвалил, но и не ругал. Когда она допела, они посидели ещё немного. Потом он просто сказал: «Приходи с продолжением». И она ушла.
Дома Мику села за стол и достала чистый лист. Написала две строчки и зачеркнула обе. Глаза слипались.
«Надо написать… надо»
Голова стала тяжелой. Она клюнула носом.
«Устала»
Встала из-за стола. Подошла к дивану и упала лицом на подушку.
«Мягенько»
И заснула, не раздеваясь.
Следующий день прошёл так же. Будильник, овсянка, чай, машина. В машине Танака-сан, как всегда, рассказывал про бассейн — он теперь ходил три раза в неделю и мог проплыть уже четыре дорожки без остановки.
«Хоть кто-то болтает со мной не о работе»
— Я тут подумал, — сказал он вдруг, когда они остановились у студии. — Вы меня извините, Хацунэ-сан, но я вас такой никогда не видел.
Мику замерла, держа руку на дверной ручке.
— Какой?
— Уставшей. Раньше вы уставали, но по-другому. Как после работы. А теперь как будто не спали неделю. Я не лезу. Просто... если что я могу и подождать, и не торопить. Вы только скажите.
Мику сглотнула.
— Спасибо, Танака-сан. — она помахала рукой в воздухе. — Я в порядке.
Он кивнул. Она вышла. Но внутри что-то кольнуло. Танака-сан никогда не задавал такие вопросы. А теперь спросил.
«Значит, я выгляжу ещё хуже, чем думаю».
Репетиция в танцевальном зале — «Mesmerizer», снова. Хореограф гонял её по связкам. Тело не слушалось. На третьем дубле она опоздала на повороте — мышцы отозвались болью, она стиснула зубы и продолжила. На пятом дубле получилось почти чисто, но хореограф всё равно был недоволен.
— Мику, ты сегодня какая-то зажатая. Даже в прошлый раз было лучше.
— Я поняла. Давай ещё раз.
Песня «Mesmerizer» гремела из колонок — её собственный голос, записанный неделю назад. Она сбилась на строчке «по инерции свои движенья повторяет». Прямо на ней. Хореограф крикнул: «Стоп! Мику, ты опять не попала». Она кивнула, но мысль застряла: «по инерции свои движенья повторяет». Как робот. Каждый день. Одни и те же.
На шестом — снова срыв. Пот заливал глаза, спина ныла, в висках стучало. Она смотрела на себя в зеркальную стену — раскрасневшаяся, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, с кругами под глазами, которые не мог скрыть даже грим. Идеальная Мику, которая только что провалила четыре дубля подряд. Она стиснула зубы и отработала до конца. Когда репетиция закончилась, она села на пол и закрыла глаза. Кто-то из танцоров предложил ей воду. Она взяла бутылку и выпила залпом.
Вечером она снова сидела в автобусе. На этот раз она почти заснула и чуть не проехала свою остановку. Хаято ждал её с гитарой. Она принесла ещё две строчки — «Я не могу молчать» и «Я не хочу врать». Он прочитал и кивнул.
— Уже лучше. Но ты не устала?
— Я в порядке.
Хаято молча посмотрел на Мику сверху вниз.
— Дело твоё — сказал и откинулся на спинку кресла.
Они работали час. Она пела — сначала тихо, потом громче. Голос дрожал, но держался. Хаято слушал и иногда поправлял: «Здесь выше», «Здесь тише». Когда она уходила, он сказал ей в спину: «Выспись». Она не ответила.
Дома она снова села за стол. Написала: «Я хочу говорить». Зачеркнула «говорить». Написала: «Я хочу кричать». Зачеркнула «кричать». Написала: «Я хочу». И поставила точку.
Она вернулась домой, уснула, и проспала. Впервые за девять лет. Танака-сан позвонил ей в шесть пятнадцать — он ждал у выхода, а её не было. Она выбежала через пять минут, на ходу застёгивая куртку, и всю дорогу до студии смотрела в окно и молчала.
Кояма ждал её в аппаратной. «Mesmerizer», финальный дубль для альбома. Она встала за микрофон, и мелодия полилась. Тело двигалось само: вдох, звук, выдох, следующая нота. Она думала о том, что строчка «я не хочу врать» никуда не годится, что надо переписать, что Хаято ждёт её в среду, нет, в четверг, нет, она не помнит, когда он ждёт. Надо посмотреть в телефоне. Она забывала посмотреть в телефоне.
«...Твоя судьба — играться с тем, что остальным не надо»
— Нормально, — говорил Кояма. — Но у тебя как будто мысли заняты чем-то другим. Всё нормально?
«Сколько можно…»
— Вам показалось, ничего такого, — отвечала она.
Она пела и ненавидела эту песню. Каждое слово было про неё, но не написано ею. Каждая нота была правильной, но чужой. Она допела до конца и сняла наушники. «Нормально», — сказал Кояма. Она кивнула. Но внутри что-то перегорело.
В автобусе она садилась у окна и прижималась лбом к стеклу. Стекло было холодным — это было единственное, что она чувствовала по-настоящему. Всё остальное — усталость, голод, напряжение в спине — было как будто под слоем ваты. Она смотрела на проплывающие склады и не видела их. В голове крутились обрывки: «я стою на краю», «ты должна», «я не хочу», «надо купить молоко», «завтра запись в десять», «я хочу...» Она не помнила, чем заканчивается эта строчка.
Один раз она чуть не проехала остановку. Вскочила, ударилась локтем о поручень, выбежала.
«Ай, болит»
У Хаято было тихо. Это была другая тишина — не та, что в пустой квартире. Здесь тишина была живой: гудел компьютер, шипели колонки, потрескивал усилитель. Пахло табаком и пылью. Она садилась на продавленный стул и закрывала глаза. Всего на минуту. Просто чтобы не видеть свет.
— Ты опять не спала? — сказал он однажды, заметив, как она закрывает глаза.
— Я в порядке.
Хаято посмотрел на Мику. Затем громко вздохнул.
Он взял гитару и заиграл. Мику начала петь. Голос дрожал, но звучал. В студии компании она пела чисто, ровно, без ошибок — и не чувствовала ничего. Здесь она срывалась, не попадала в ноты, но каждый звук отдавался где-то в груди. Как будто она ударила по камертону и услышала ответ.
Однажды она принесла листок, а он был пустым. Она забыла написать. Ночью она сидела над ним и смотрела. Написала «я» — и рука остановилась. Написала «хочу» — и зачеркнула. Потом просто сидела и смотрела на белый прямоугольник, пока глаза не начали слезиться от напряжения. Она моргнула. Прямоугольник всё ещё был белым. Она отложила ручку и легла спать.
На следующий день она вошла в студию Хаято и молча положила листок на пульт. Он был пустым. Она стояла и смотрела в пол. Сердце колотилось. Она знала, что сейчас произойдёт. Он скажет: «Я же говорил». Или: «Ты сдалась». Или: «Приходи, когда будет с чем». И она это заслужила. Она правда пыталась — и не смогла. Пустой листок был доказательством. Она провалилась.
Хаято взял листок. Посмотрел на него. Перевернул — с другой стороны тоже было пусто. Он положил листок на пульт и посмотрел на неё.
— Бывает, — сказал он. — Принесёшь в следующий раз. Можем сейчас заняться наброском мелодии.
Она подняла глаза. Он уже отвернулся к пульту и двигал мышкой звуковую дорожку, как будто ничего не случилось.
— Я... — она запнулась. — Я правда пыталась. Я сидела всю ночь. Но ничего не вышло.
— Я понял. — Он не обернулся. — У всех бывают дни, когда ничего не выходит. У тебя тоже будут. И много. Привыкай.
— И что мне делать?
— Принести в следующий раз. Или разом позже. Можешь хоть через неделю. Тебя никто не торопит.
Она смотрела на его спину. На мятую футболку. На пепельницу, полную окурков. На листок «Я стою на краю», который всё ещё висел на пульте.
— Спасибо, — сказала она.
Он молча кивнул.
Она прижалась спиной к стене. В горле стоял ком. Она закрыла глаза и стояла так минуту. Две. Три. Дышала. Потом вытерла лицо рукавом и села на продавленный стул.
Был день, когда она сидела в гримёрке перед зеркалом и не узнала себя. Из отражения смотрела Мику — голубые волосы, бледная кожа, круги под глазами. Она поднесла руку к лицу. Отражение повторило. Опустила. Отражение опустило. Она откинулась на спинку стула. Отражение откинулось. Она закрыла глаза, чтобы не видеть. Но даже с закрытыми глазами она знала, что отражение всё ещё там — смотрит и ждёт.
«Надо принести текст… Может попробовать писать на перерывах в гримерке?»
В другой день — она не помнила, какой именно, они все смешались — Тето ворвалась в гримёрку без стука. Вид у неё был решительный.
— Так, — сказала Тето. — Я всё знаю.
— Что ты знаешь?
— Ну, не прям всё. Но достаточно для того, чтобы быть здесь. — Тето села на стул напротив и закинула ногу на ногу. — В последнее время ты сама не своя, постоянно исчезаешь куда-то, не спишь, не ешь, и вообще выглядишь как персонаж фильма ужасов.
— Я в порядке — сказала, но голос дрогнул.
— Ага, как же. — Тето наклонилась вперёд. — Слушай сюда. Я твоя подруга. Ты можешь мне врать сколько угодно. Но я же вижу. Ты на себя не похожа. Ты похудела. Ты не смеёшься. Ты даже на мои шутки не реагируешь. А мои шутки, между прочим, очень смешные.
Мику молчала. Тето вздохнула.
— Не хочешь, не говори. Но я не уйду, пока ты не поешь. Нормально поешь. Не овсянку. И не эту гадость из автомата. А нормальную еду. Я заказала вкусный рамэн. Он через десять минут приедет. И ты его съешь. Поняла?
— Зачем ты это делаешь?
— Потому что кто-то должен. Не отказывайся. Это приказ.
— Ты не можешь мне приказывать.
— Могу. Я старше.
Рамэн привезли через двенадцать минут. Тето открыла дверь, взяла пакет и поставила на стол перед Мику. От контейнера шёл пар, пахло соевым соусом и имбирём. Мику смотрела на рамэн и чувствовала, как внутри что-то дрожит. Не от голода. От того, что Тето заказала для неё рамэн.
— Ешь, — сказала Тето.
Мику взяла палочки и начала есть. Рамэн был горячим и солёным.
— Что это? — она отложила рамэн и вытерла лицо рукавом.
Она чувствовала, как по щекам текут слёзы — молча, без всхлипов. Она не знала, почему плачет. Может, от усталости. Может, от рамэна. Может, от всего и сразу.
Тето сидела напротив и ничего не говорила. Просто ждала.
Когда рамэн кончился, Мику отложила палочки и посмотрела на Тето.
— Наконец-то. Теперь мне будет спокойнее. — Тето направилась к выходу из гримёрки. — Кстати, меня к тебе подослала Накамура. Она попросила не говорить, но я скажу. Не люблю, когда все бесчестные лавры достаются только мне.
Она направилась к выходу. Мику ничего не сказала ей вслед.
«Всё-таки, они милые девушки».