Концерт был в Тибе. Зал на восемь тысяч мест, полный до отказа — билеты раскупили за два дня. За кулисами пахло разогретым пластиком и лаком для волос. Техники в чёрных футболках перекрикивались в рации, проверяли свет, тянули кабели. Ассистентка в третий раз за десять минут пробежала мимо с ворохом костюмов, прижимая их к груди так, будто от этого зависела её жизнь.
Мику стояла у стены в гримёрке и смотрела в зеркало. На ней уже был сценический костюм — серебристое платье с открытыми плечами и длинными рукавами, которые колыхались при каждом движении. Волосы собраны в две косы и уложены короной вокруг головы. Грим безупречен. Лицо спокойное. Она поднесла к губам бутылку с водой и сделала глоток. Рука не дрожала.
В дверь заглянул Исида-сан.
— Мику, пять минут. Сегодня без фонограммы, живой звук. Как договаривались. Всё в порядке?
— Да.
— Хорошо. После концерта небольшой фуршет для спонсоров. Ничего серьёзного, полчаса, улыбка, пара фотографий. Договорились?
— Хорошо.
Исида-сан кивнул и исчез. Мику ещё раз посмотрела в зеркало. Отражение смотрело на неё — идеальное, готовое. Она поправила рукав и пошла к сцене.
Первые сорок минут прошли как по маслу. Мику пела, танцевала, двигалась по сцене в нужных точках, ловила свет, улыбалась в камеру. Зал кричал, подпевал, волны светящихся палочек качались в такт. Она начала с «World is Mine» — зал взревел с первых нот, тысячи голосов подхватили припев. Потом «Miku», потом «Lovely cavity». Тело работало на автомате, это было привычно.
К середине концерта что-то неуловимо сдвинулось. Она не могла сказать, что именно. Может быть, духота — софиты грели так, что воздух дрожал. Может быть, усталость. Может быть, что-то другое, чему она не знала названия. В перерыве между песнями, пока зал аплодировал, она подошла к краю сцены, за кулисами, попить воды и заметила, что пальцы чуть подрагивают. Странно. Обычно они не дрожали.
Она допила воду, встряхнула головой и вернулась в центр сцены. Следующей была «Rolling Girl».
Мелодия заиграла — быстрый ритм, нервная гитара. Мику пошла по сцене, вскинула руку, поймала свет. Первый куплет прошёл чисто. Она пела и чувствовала, как слова сами слетают с губ — знакомые, отрепетированные тысячи раз. В первом ряду девушка с голубыми волосами плакала и беззвучно шевелила губами, повторяя за ней каждое слово. Мику скользнула по ней взглядом и прошла дальше. Припев — чисто. Она сделала поворот, рукава взметнулись, зал взревел.
Второй куплет.
Она открыла рот — и слова исчезли.
Мику стояла в центре сцены. Софиты били в глаза так, что она видела только белый свет и тени в глубине зала. Восемь тысяч человек ждали. Восемь тысяч пар глаз смотрели на неё.
Она знала эту песню наизусть. Пять. Пять лет она пела «Rolling Girl», каждую ноту, каждый вдох, каждую паузу. Она могла бы спеть её во сне. Могла бы спеть, если бы у неё отняли слух и память.
Но сейчас она стояла с открытым ртом, и слова не приходили.
Мелодия играла — быстрый ритм, нервная гитара, ударные, которые гнали вперёд без остановки. Она слышала их в наушниках, но они звучали как из-под воды. Зал всё ещё качался. Кто-то в первом ряду махал светящейся палочкой. Кто-то пел вместо неё — срывающимся голосом, не попадая в ноты.
Она открыла рот. Закрыла.
«Что это? Почему…» — она заметно побледнела.
Музыка продолжалась. Гитара взяла аккорд, который должен был вести к припеву. Барабанщик ударил по малому — раз, два, — и замер.
Ритм оборвался.
Мику стояла с открытым ртом. Она чувствовала, как дрожь из пальцев перетекла на все тело. Она тяжело взглянула. Слова не приходили. Она знала их — они были где-то рядом, за тонкой стеной, которую она не могла пробить. Но когда она пыталась схватить их, они рассыпались.
Зал качнулся — но теперь без ритма. Светящиеся палочки замерли в воздухе, дрогнули, поплыли хаотично. А потом почти полностью затих. Остался только тот особенный шум, который возникает, когда восемь тысяч человек не знают, что им делать. Шёпот, который звучит громче крика. Тишина, которая давит.
Кто-то в первом ряду сказал: «Что происходит?» — голос прозвучал громко, слишком громко в наступившей тишине. Соседние ряды зашевелились. Шёпот пополз по секторам, как рябь по воде.
Остановилась и музыка. Барабанщик смотрел на неё. Его палочки застыли в воздухе над тарелкой. Он не знал, что делать. Гитарист повернул голову к басисту — и Мику краем глаза увидела, как он чуть заметно пожал плечами. Музыканты переглядывались за её спиной. Она чувствовала их взгляды на своей спине.
В наушниках — тишина. Только её дыхание, слишком громкое, прерывистое. Она чувствовала, как платье прилипло к спине. Как микрофон стал скользким в ладони.
Накамура стояла у края сцены с бутылкой воды в руке. Она смотрела на Мику, и рот у неё был приоткрыт. В глазах — ужас. Не как у человека, который боится за себя. Как у человека, который видит, что поезд сходит с рельсов, и ничего не может сделать.
За её спиной, в щель между кулисами, Мику видела Исиду. Он метался по узкому пространству, размахивая руками. Она не слышала его голоса, но видела, как он открывает и закрывает рот, как хватает кого-то за плечо, отталкивает, снова мечется. Планшет выпал у него из рук — она видела, как он упал на пол, но Исида даже не нагнулся за ним.
У Мику пересохло во рту. Она сглотнула — но слюны больше не было. Горло сжалось.
Она смотрела на зал. На восемь тысяч незнакомых лиц, которые смотрели на неё в ответ. Они ждали. Барабанщик, басист, гитарист смотрели на её спину. Они ждали. Рабочий персонал из за кулис смотрели на неё. Ждали. Это ожидание давило.
— Накамура, подойдите пожалуйста. — прозвучало из колонок, звук распространился по всему залу. В этой тишине предложение прозвучало особенно громко.
Накамура подбежала к Мику. Сцена скрипела под её туфлями — она слышала каждый скрип в этой тишине. Мику взяла бутылку из её рук. Отвинтила крышку. Сделала глоток.
Она почувствовала её вкус — тёплая, почти противная, с привкусом пластика. Она не знала, почему это было важно. Но она запомнила этот вкус.
— Спасибо.
Отдала бутылку обратно Накамуре. Повернулась к музыкантам.
Барабанщик всё ещё держал палочки на весу. Гитарист смотрел на неё не моргая. За кулисами Исида замер — она видела его тень, которая перестала двигаться. Накамура уже убежала.
Она встретилась с барабанщиком глазами. Кивнула.
— С начала. Второй куплет.
Барабанщик моргнул. Прошла секунда. Две. Потом он ударил по барабанам — раз, два, три, — и ритм пошёл. Гитара вступила следом — неуверенно, но вступила. Басист подхватил. Мелодия полилась снова, и Мику запела. Слова пришли — те же самые, что исчезли секунду назад. Она допела куплет до конца, перешла на припев и допела песню. Последний аккорд стих. Она расслабилась и выдохнула. По вискам тек пот.
Зал взорвался. Крики, аплодисменты, светящиеся палочки взметнулись вверх. Они хлопали громче, чем до этого — громче, чем на любой другой песне. Девушка с голубыми волосами в первом ряду снова плакала, но теперь она кричала «Микуу! Микууу!» и улыбалась.
«Почему они так громко» — она тяжело дышала. Колени дрожали.
Мику стояла на краю сцены и смотрела в зал. Восемь тысяч человек. Она забыла слова — и они зааплодировали ещё громче. Не за превосходное исполнение. За что-то другое.
За кулисами Исида-сан набросился на неё сразу, как только она сошла со сцены. Лицо красное, галстук сбился набок, на лбу выступил пот.
— Мику! Что черт возьми произошло?! Это живое выступление! Ты зачем остановилась?!
— Я забыла слова — спокойно сказала Мику. Слишком спокойно.
— Забыла слова?! Ты их пять лет поёшь! Как можно забыть слова?! Ты должна была уйти в бридж! Дать знак бэнду! Что угодно! А ты просто встала и молчала!
— Я их забыла. Потом вспомнила.
— Ты понимаешь, что мне теперь звонить спонсорам и объяснять, что это было?! Что это не срыв, а.. креативное решение? Драматическая пауза? Что мне им говорить?!
— Не знаю, — сказала Мику. — Может… правду?
Исида-сан уставился на неё. Открыл рот. Закрыл. Потом резко выдохнул, и глубоко, нервно выдохнул. Потёр переносицу и махнул рукой.
— Ладно. Приведи себя в порядок. Потом поговорим. Что-нибудь придумаем.
Он ушёл, на ходу доставая телефон. Мику осталась в коридоре одна. Она не пошла в гримёрку. Просто стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела, как мимо бегают ассистенты. Кто-то из них бросил на неё быстрый взгляд и тут же отвёл глаза. Кто-то, кажется, хотел подойти и сказать что-то, но не решился. Никто не подошёл.
«Тето…»
Фуршет проходил в банкетном зале на верхнем этаже. Панорамные окна выходили на залив, и огни порта дрожали в тёмной воде. Спонсоры, менеджеры, несколько журналистов — человек тридцать, не больше. Официанты разносили шампанское и канапе. Мику стояла у окна с бокалом воды и смотрела на ночную Тибу.
К ней подошли трое. Сначала — женщина в чёрном костюме, представитель титульного спонсора.
— Хацунэ-сан, позвольте выразить восхищение. Сегодняшнее выступление было таким... пронзительным. Этот момент с паузой было смелым решением. Очень драматично.
— Спасибо, — сказала Мику.
Потом — журналист, молодой, с блокнотом.
— Хацунэ-сан, пара слов для нашего издания? Как вы решились на такую импровизацию?
— Это связанно с текстом песни, — сказала Мику. — Было важно передать драму композиции.
Журналист записал что-то в блокнот — она не видела, что именно. Потом подошёл третий — пожилой мужчина, владелец сети концертных площадок, с бокалом шампанского в руке.
— Мику-тян, — сказал он, улыбаясь, — я в этом бизнесе тридцать лет и повидал всякое. Но такое вижу впервые. Вы устроили настоящее шоу. Зрители в восторге. Я, признаться, тоже.
— Рада, что вам понравилось.
«Креативное решение, Исида-сан.»
Она улыбалась каждому. Вежливо. Ровно. Та самая улыбка — идеальная, отрепетированная. Никто не видел, что скрывалось за этой улыбкой.
Домой она вернулась в первом часу ночи. Танака-сан всю дорогу молчал — только один раз, у светофора, посмотрел на неё в зеркало и спросил: «Всё в порядке, Хацунэ-сан?» Она сказала: «Да». Он кивнул и больше не спрашивал.
Квартира встретила её тишиной. Мику закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Постояла так с минуту. Потом сняла туфли — одну, вторую — и босиком продолжила стоять. И вдруг — без предупреждения, без единой мысли — она заплакала.
Это были не тихие слёзы, которые можно смахнуть и сделать вид, что ничего не было. Она рыдала — громко, захлёбываясь, как не плакала никогда в жизни.
— Ваши эти тренировки, контракты. Ты должна, ты обязана… Да пошло оно все! — голос дрожал. — А если я не хочу этого? Что тогда? Что тогда?! А если я просто устала от всего! Может я и не хотела ничего!
Она сорвала с волос заколки и швырнула их в стену — они звякнули и покатились по полу. Сдёрнула с плеч платье, в котором приехала с фуршета, и бросила на пол. Сидела в одной нижней рубашке, взъерошенная, с красными глазами, и дышала так, будто только что вынырнула из-под воды.
— Я не могу! — сказала она вслух. — Я больше не могу…
Никто не ответил. Она сжала кулаки и неловко ударила по диванной подушке — раз, другой. Подушка была мягкой. Она ударила ещё раз и замерла.
«Как же глупо…»
Легла на бок, свернулась калачиком и закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, падали на обивку, оставляли тёмные пятна. Она лежала так, не двигаясь, и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Как будто гнойник, который зрел годами, наконец прорвался. Больно. Грязно. Но так было легче.
Она лежала ещё так долго. Она не знала сколько прошло времени. Минут пять? Десять? Сорок? Как вдруг в дверь позвонили.
Мику открыла глаза. Звонок повторился — длинный, настойчивый. Она не двинулась. Может, показалось.
— Мику! — голос за дверью. — Открывай, это я. Я знаю, что ты дома. У тебя свет не горит, но это ничего не значит.
Голос Тето.
Мику села. Вытерла лицо ладонями. Встала, подошла к зеркалу в прихожей — глаза красные, нос распух, тушь размазалась. Она выглядела ужасно.
— Я сейчас, — сказала она, и голос был хриплым, чужим. — Сейчас...
Она быстро накинула халат, висевший на крючке, затянула пояс. Ещё раз вытерла лицо. Открыла дверь.
Тето стояла на пороге — в рваных джинсах, в старой толстовке с логотипом группы, которую они слушали когда-то вместе, в одной руке телефон, в другой — пакет из конбини. Она посмотрела на Мику и присвистнула.
— Ну и видок. Дай пройти.
— Я в порядке, — сказала Мику.
— Ну да, я вижу. В полном.
Тето вошла, не дожидаясь приглашения. Скинула кроссовки, прошла на кухню, включила свет. Поставила пакет на стол и начала выгружать: лимонад, две банки, чипсы, какие-то булочки.
— Ты зачем приехала?
— Ну, — Тето обернулась, — у меня запись в соседнем павильоне была, а твой концерт показывали в новостях. И там такой заголовок: «Мику останавливается посреди песни». Я думаю: ну ни фига себе. Написала тебе ты не ответила. Позвонила Исиде он сказал, что ты на фуршете и всё нормально. Я думаю: ага, нормально. После такого и нормально? Короче, волнуюсь я за тебя.
— Я ещё не проверяла телефон, извини.
— Я поняла. Садись давай.
Мику села за стол. Тето открыла банку лимонада и подвинула к ней.
— Пей.
— Не хочу.
— Пей, говорю. У тебя обезвоживание после такого-то концерта. У меня так знакомая умерла от обезвоживания. Так что пей не робей.
Мику пристально посмотрела на Тето и медленно взяла банку. Руки дрожали. Она сделала глоток. Лимонад был тёплым и приторным — Тето всегда пила такой. Странно, но сейчас он показался ей вкусным.
— Расскажешь? — спросила Тето.
— Нечего рассказывать.
— Врешь.
Мику молчала. Смотрела на банку в своих руках.
— Мне кажется, я всё делаю неправильно.
— Ну, — Тето пожала плечами, — если ты делаешь что-то неправильно, значит, ты вообще что-то делаешь. Это уже прогресс.
Мику подняла глаза. Тето сидела, подперев щёку ладонью, и смотрела на неё без напряжения.
— Исида сказал, что я чуть не сорвала концерт.
— Исида менеджер. Его работа бояться. А твоя работа петь. И ты спела. Ну… почти.
Мику молчала. Тето отхлебнула лимонада.
— Слушай, я тебе, наверное, не говорила. Но у меня тоже было такое.
— Что?
— Срыв. Года три назад. Не на концерте, на записи. Мы писали дуэт с Кайто, старая песня, я её сто раз пела. И вдруг не могу. Стою перед микрофоном и не могу открыть рот. Я тогда разревелась, выбежала из студии и не возвращалась два дня. Меня потом продюсер чуть не убил.
— И что ты сделала?
— Вернулась на третий день. Спела. Но перед этим... — Тето замолчала, покрутила банку в руках. — Я тогда поняла, что не могу петь то, что не моё. Понимаешь? Это была старая песня. Чужая, мне её навязали. И я не смогла её спеть, потому что она мне не нравилась. Может, у тебя то же самое?
Мику смотрела на банку в своих руках. «Rolling Girl». Она пела её пять лет. Она не знала, чья она. Не знала, зачем поёт. Не знала, кому.
— Я не знаю, — сказала она. — Я вообще ничего не знаю.
Тето молчала. Потом встала, обошла стол и села рядом. Не обнимала. Просто сидела плечом к плечу.
— Ну и не надо знать, — сказала она. — Иногда достаточно просто допеть. Ты же допела?
— Допела.
— Ну вот. А остальное... — она пожала плечами, — разберемся. Не проблема.
Они сидели на кухне до двух ночи. Тето рассказывала про свой срыв, про то, как пряталась в гримёрке от продюсера, про то, как хотела уйти из индустрии и не ушла. Мику слушала, не отрываясь.
Когда Тето ушла, Мику закрыла дверь и прошла в гостиную. Подняла с пола заколки — одну, вторую. Положила на стол. Подняла платье, повесила на спинку стула. Потом села на диван и закрыла глаза. И сама не заметила, как уснула.