Следующий день начался с тишины. Мику проснулась рано, но не стала вставать — лежала и смотрела в потолок и думала о всяком. Трещина была на месте. Она уже давно знала её наизусть. Потом встала, сварила овсянку, съела без вкуса. Села на диван с телефоном и открыла новости.
О себе она читать не стала — только заголовки. «Хацунэ Мику отказывается от записи: что происходит с певицей?» «Совместный тур с Касанэ Тето под угрозой срыва». «Источник в компании: у Хацунэ Мику нервный срыв». Она выключила экран и отложила телефон. Потом снова взяла. Открыла чат с Тето. Последнее сообщение — стикер с котиком, недельной давности. Ничего нового. Она закрыла чат и положила телефон экраном вниз.
Попыталась писать. Достала листок со строчками, перечитала. «Я стою на краю. Это не сцена. Ты должна. Я не хочу. Я хочу... Я не могу молчать». Всё это было правильным, но чего-то не хватало. Она не знала, чего именно. Взяла ручку, написала: «Я не знаю, что дальше». Зачеркнула. Написала: «Я иду». Зачеркнула. Она просидела так некоторое время. Отложила ручку. Строчки не шли.
В дверь позвонили. Она вздрогнула — телефон чуть не выпал из рук. Подошла к двери, посмотрела в глазок. Тето. В руке — неизменная банка лимонада, на плече — сумка, из которой торчал уголок какой-то коробки. Вид у неё был не обычный — не «я мимо проходила», а сосредоточенный, почти деловой.
— Привет, — сказала Тето. — Можно?
— Заходи.
Тето прошла на кухню, поставила сумку на стол и начала выгружать содержимое: коробка с моти, пакет с какими-то снеками, ещё одна банка лимонада — на этот раз холодная.
— Мне вчера прислали официальное уведомление, — начала она, не оборачиваясь. — Тур сокращён на шесть городов. Сказали, причиной является оптимизация бюджета. Я сначала поверила. А потом поговорила с Накамурой.
Мику села напротив.
— И что сказала Накамура?
— Что ты отказалась петь. — Голос у Тето был серьёзный. — Что тебя вызвали на ковёр. Что после этого ещё и дебют Асами заморозили, а наш тур урезали. Ну и сложила два плюс два.
Мику молчала. Тето смотрела на неё — без злости, но и без тепла. Как смотрят на уравнение, которое не сходится.
— Я не думала, что ты откажешься, — сказала Тето. — Мне это сказали со стороны. Но я хочу услышать от тебя. Что случилось?
— Я не хочу об этом говорить.
— А я хочу. Это мой тур. И твой кстати. Полгода работы. Шесть городов. У меня там сольный блок, я готовила новую песню. Теперь её никто не услышит. Я имею право знать, почему.
— Ты вообще тут не при чём.
— Я в этом туре на афише. Рядом с тобой. Так что очень даже при чём.
Мику встала и подошла к окну. За стеклом моросил дождь.
«Она права. Она имеет право знать правду. Но я не могу... не здесь и не сейчас…»
— Я не могу тебе рассказать, — сказала она.
— Почему?
— Мне кажется, я не могла больше так.
Тето помолчала.
— И что ты теперь будешь делать?
Мику смотрела в окно. Капли стекали по стеклу, сливались в дорожки и бежали вниз.
— Не знаю. Я пока не думала.
— А придётся.
Мику недовольно цокнула.
Тето откинулась на спинку стула. На её лице появилось странное выражение — это была злость, обида и усталость вперемешку.
— Знаешь, что меня бесит? — нервно сказала она. — Не то, что тур сократили. А то, что ты мне ничего не рассказала. Я узнаю всё от Накамуры, от своего менеджера, или из слухов. А ты просто исчезаешь куда-то каждый вечер, врёшь, что всё в порядке, а потом оказывается, что у тебя там какой-то бунт, а я даже не знала о нем.
— Я не обязана перед тобой отчитываться.
— Ты моя подруга. Это не отчёт. Это... — Тето замялась, подбирая слово, — это просто по-человечески. Ты могла бы сказать: «Тето, у меня проблемы, я не справляюсь». Я бы не лезла. А может, и лезла, если нужно.
— Я просто не могла...
— Ты пела девять лет. А теперь говоришь, что не можешь. Ты понимаешь, что из-за этого у меня теперь сокращён тур? Ты хоть подумала обо мне, когда уходила?
— Ты думаешь, я не думала? — Мику резко обернулась от окна и, не скрывая раздражения, сказала это — Я думала. Я знаю, что подставила тебя. Знаю, что подставила и Асами тоже. Ты хочешь, чтобы я извинилась? Извини. Но я не могла иначе.
— Я не прошу извинений. Я прошу объяснить.
— Я не могу.
— Не можешь или не хочешь?
— Не лезь не в своё дело.
Слова вырвались раньше, чем она успела их остановить. Тето замерла.
— Что?
— Ты всегда лезешь. После Тибы. Тогда с рамэном в гримерке. И вот сейчас. Ты приходишь и спрашиваешь, что случилось, и ждёшь, что я тебе всё расскажу. Но я не обязана. Это моё. Моё дело. И я хочу разобраться сама. Надо было раньше…
Тето моргнула. Мику сама не ожидала, что скажет это, — слова вырвались раньше, чем она успела подумать.
— Я не лезу, — сказала Тето тихо. — Я просто...
— Ты лезешь. — Слова лились сами, Мику уже не могла остановиться. — Т-ты думаешь, что если ты старше, то можешь указывать мне, что делать. «Ешь рамэн. Не смей исчезать». Ты хороший человек. Ты замечательная. Но я не твоя младшая сестра. Я хочу разобраться со всем сама.
В кухне повисла тишина. У Мику стоял ком в горле. Она тяжело сглотнула. Тето смотрела на неё, и лицо её медленно менялось — не злость, не обида, что-то другое, чему Мику не знала названия.
— Я поняла, — сказала Тето. — Извини, что навязывалась.
Она встала, взяла телефон со стола и пошла к двери. Мику стояла у окна и не оборачивалась. Она слышала, как Тето обувается в прихожей — один ботинок, второй, — как берётся за ручку двери. На секунду всё замерло. Мику показалось, что Тето хочет что-то сказать. Но она не сказала.
Дверь открылась и закрылась. Тишина. Давящая тишина. Внутри все сжималось.
Мику стояла у окна и смотрела, как Тето выходит из подъезда. Без зонта, хотя дождь всё ещё шёл. Она перешла дорогу, даже не посмотрев по сторонам, и скрылась за углом. Мику провожала её взглядом, пока мокрая фигура не исчезла из виду.
Она отошла от окна. Прошлась по кухне — туда-сюда, четыре шага до стены и обратно. Остановилась у стола. Коробка с моти была открыта. Лимонад — недопитый. Она закрыла коробку и убрала лимонад в холодильник. Руки дрожали — она видела эту дрожь, но не могла её унять. Сжала пальцы в кулаки. Разжала. Дрожь не проходила.
Она села на диван. Телефон лежал на столе, экраном вверх. Она взяла его и открыла чат с Тето. Палец завис над клавиатурой. Положила телефон экраном вниз.
«Зачем я это сказала. Она же просто... Она имела право. А я... Я не должна была. Но я не могла».
Она закрыла глаза ладонями. За окном шумел дождь. В голове крутилась фраза, которую она бросила Тето в лицо: «Ты всегда лезешь». Она не могла выйти из головы.
Мику взяла телефон и набрала: «Я позже позвоню». Отправила. Смотрела чат. Открыла ленту. Закрыла. Урала телефон. Через минуту снова взяла. Открыла чат. Ответ не пришёл. Она ждала ещё минуту, две, пять. Телефон молчал.
Она встала, подошла к столу, где лежал листок с песней. Перечитала строчки. Взяла ручку и дописала ещё одну: «Я не знаю, как просить прощения». Подумала. Зачеркнула «просить прощения». Написала: «Я не знаю, как вернуть». Зачеркнула. Отложила ручку. Строчки не шли, но что-то в этом действии — писать, зачёркивать, снова писать — немного успокаивало.
Позже Мику накинула толстовку и вышла из дома.
Автобус довёз её до окраины. Она вошла в студию Хаято. Зашла без стука и села на продавленный стул. В студии пахло табаком и пылью, как всегда. Гудел компьютер, шипели колонки, потрескивал усилитель. Хаято обернулся, увидел её лицо и подвинул кружку с чаем. С бергамотом — она уже знала этот запах.
— Ты сегодня без текста? — сказал он.
— Я сегодня вообще без всего.
Она обхватила кружку ладонями и закрыла глаза. Хаято взял гитару и заиграл. Те же два аккорда. Минорные. Медленные. Она слушала и не пела. Просто слушала. Пальцы сжимали кружку, и тепло потихоньку растекалось по ладоням.
Она смотрела на листок «Я стою на краю», который всё ещё висел магнитом на пульте. Рядом с ним теперь висел второй — с обрывками. Два листка. Она перевела взгляд на фотографию с четырьмя парнями на фоне клуба, на постер с незнакомой группой, на стопку пластинок на полу. Всё это было чужое — но почему-то здесь ей было легче, чем дома.
Когда Хаято доиграл, она встала.
— Спасибо, — сказала она. — Простите что навязываюсь.
— Не за что. Приходи позже. Только уже с текстом.
— Постараюсь.
Мику вышла в коридор студии. Дверь за ней закрылась. Хаято потянулся к пульту, чтобы включить трек, и заметил на краю стола телефон. Он взял его, хотел окликнуть её — но экран загорелся, и он увидел уведомление.
«Хацунэ-сан, завтра запись в 10. Не опаздывайте».
Он замер. Перечитал. Потом посмотрел на дверь, за которой только что скрылась девушка с голубыми волосами.
«Не звезда она. — усмехнулся он. — Я даже поверил».
Хаято положил телефон на край пульта и откинулся на спинку стула. Закурил. Выпустил дым в потолок.
— Мику, — сказал он вслух. — Значит.
Он посмотрел на листок «Я стою на краю», всё ещё висевший магнитом. Потом перевёл взгляд на фотографию своей группы на стене. Потом снова на листок.
«Теперь все ясно».
Когда Мику вернулась за телефоном, он уже потушил сигарету и работал дальше. Молча протянул ей телефон и ничего не сказал. Она не спросила.
Мику вышла в коридор, прошла мимо велосипеда с проколотым колесом и вышла на улицу. Дождь кончился, но асфальт был мокрым, и в лужах отражались огни фонарей. Она постояла немного, вдыхая влажный воздух, и вдруг поняла, что не хочет домой. Дома — тишина. Дома — телефон, который молчит. Дома — листок с песней, которая не пишется.
Она пошла пешком. Просто вдоль улицы, мимо складов и автомастерских, мимо ржавых вывесок и спящих грузовиков. Район был незнакомым, но это было даже хорошо — здесь её никто не узнавал. Она прошла мимо круглосуточного конбини, и ей захотелось есть. Не от голода — от пустоты внутри, которую нужно было чем-то заполнить.
Она зашла внутрь. Взяла онигири с лососем и банку горячего чая. Села за пластиковый столик у окна и стала есть, глядя на пустую улицу. Онигири был вкусным — она поняла это только на третьем куске.
За соседним столиком сидел парень в наушниках и что-то печатал в телефоне. Продавщица за кассой листала журнал. Никто не смотрел на Мику. Никто не знал, кто она. От этого было спокойно.
Она допила чай и вышла. На улице снова начинался дождь — мелкий, почти невесомый. Она не стала раскрывать зонт. Просто шла и думала о том, что завтра, наверное, попробует написать текст. Не для Хаято — для себя. Чтобы доказать, что она ещё может. Что не всё кончено.
Дома она снова села на диван. Телефон всё ещё молчал. Она посмотрела на экран, потом открыла чат с Тето. Сообщение висело непрочитанным. Или прочитанным — Тето могла не открывать чат, но видеть уведомление. Она набрала: «Я правда позвоню, просто дай мне время». Отправила. Ответа не было.
Она отложила телефон и закрыла глаза. Завтра она попробует написать текст. Завтра она попробует снова. А сегодня — просто заснуть. Просто дожить до завтра. И она заснула — прямо на диване, не раздеваясь.