Аморе вошёл в своё имение через полукруглую кирпичную арку, выкрашенную в серый цвет. Через небольшую площадь из брусчатки он направлялся к своему дому. На пути с ним здоровались слуги: словом, кивком, поклоном. Аморе неизменно отвечал улыбкой и взаимностью. Для него обитатели имения были не просто руками и спинами — они были семьёй, живой душой этого места.
Но даже среди всех этих лиц было одно — особенное. Та, что занимала в его сердце место, несопоставимое ни с чинами, ни с заслугами. Мортема по званию обычная служанка, стоящая в иерархии ниже личных помощников и офицеров. Её прямые обязанности заключались в уборке, уходе за садом, в готовке, в стирке, в помощи оружейнику и конюху и, главное, в отдыхе. Но помимо работы по хозяйству, она приходила к Аморе с готовностью выполнить любую личную просьбу. Это был не фаворитизм, вызванный личными чувствами. Каждая душа знала: Мортема стоит не меньше любого генерала.
Когда Аморе переступил порог дома, она накрывала стол белой скатертью. Изогнутая спина, открытые плечи, плавное движение рук, манящая шея — всё в ней напоминало танец. Мортема не заметила очарованного взгляда на себе, она выпрямила складки скатерти, поставила на неё корзинку с фруктами, кувшины с вином и водой. Она сделала стол идеальным по своему подобию и, оборачиваясь, стала искать новую цель.
Повернувшись, она слегка испугалась, а потом неловко улыбнулась.
— Господин, вы вернулись, — её голос был тих, как райский ветер.
— Рад тебя видеть, — ответила Аморе. Его тянуло заключить её в объятия, сжать руки, прикоснуться губами к её коже. Но вправе ли? Он поставил посох возле двери, снял с себя жилет и сел за стол. — Наконец, завершил дела. Желудок требует скорейшего обеда.
— Сегодня подают рагу из курицы, как вы любите.
— Превосходно, — он отлил себе воды и закатал рукава рубахи.
Мортема вихрем умчалась на кухню и вернулась с подносом. Она закружила вокруг, расставляя тарелки и столовые приборки. Аморе довольно вдыхал её тонкий цветочный запах, который перебивал даже пряное рагу. В конце она взяла тряпку и вытерла его вспотевший лоб.
— Почему не садишься? — спросил он.
— Мне не положено.
— Присаживайся.
Она выполнила просьбу, которая могла интерпретироваться и как приказ. И это не оскорбляло и не задевало её. Его слово для Мортемы было абсолютом. Она упорно отрицала их очевидную связь, продолжая держаться принятых порядков и законов.
— Не голодна?
— Нет, двор сыт, — ответила она. — Сытый двор — залог плодотворной работы, не так ли?
— Верно, — Аморе оторвал кусок лепёшки и закусил ею рагу. — Есть что сказать, Я по глазам вижу.
— Цибус встречался с Мифами, Эммой и Рарогом, в Вольном пантеоне.
— Откуда знаешь?
— Из двух источников, — Мортема долила воды в стакан. — Янко и Франсуа проследили по вашему велению, а я получила подтверждения тамошних прислуг и прачек. Цибус передал им некий свёрток.
Аморе прожевал, вытер рот и спросил:
— За Мифами проследили?
— Нет. Янко и Франсуа не стали действовать без вашего указа.
— И правильно, те Мифы непосильны для них.
— Следует послать шпионить офицеров?
— Нет. Дело не стоит хлопот. Напрасно считать ту сторону дураками. Они засекли хвост, и сами позволили нам подглядеть передачу свитка.
Мортема кивнула, не задавая лишних вопросов и давая ему пространство для размышлений.
Он же время не терял и совместил приятное с полезным, вернувшись к обеду. Тарелка и стакан быстро опустели, а после основного блюда Аморе приступил к финикам и фруктам. Набив брюхо, он откинулся на спинку стула и выдохнул.
— Завтра Форум решит судьбу Цербера и его сосуда, — сказал Аморе. — На сей раз сдвинуть сроки не выйдет. Что же мне остаётся? Только наложить вето, как одному из Большой десятки.
— Риск велик, мой господин. Вы сразу обнажите свою позицию и повесите на свой лоб мишень.
— Думаешь, стоит промолчать?
— Оттолкнитесь от чужого голоса. У Цибуса есть сторонники, но наверняка и противники, — Мортема поправила ободки на запястьях. — Десерт?
— Только если ты, — усмехнулся он, пытаясь смягчить напряжение.
— Прекратите, — она вспыхнула, вскочила и начала собирать грязную посуду. Все движения были хоть и быстрыми, но аккуратными. Мортема молчала, молча наблюдал и Аморе. Только перед выходом, с подносом в руках, она повернулась и сказала: — Что планируете предпринять?
— Раз я решил почесать против шерсти, нужно прикрыть тыл могуществом и авторитетом. Пожалуй, следует нанести визит к моим знакомым из старейшин.
— Берегите себя, — она одарила его своим взглядом и тут же покинула дом.
Аморе остался один. Некоторое время он просто сидел, слушая, как снаружи звучит жизнь: шаги слуг, скрип тележек, приятные мелодии флейты, удалённые голоса. Потом он уселся возле окна за чтением. Глаза скользили по словам, но мысли заглушали их. Текст не удавалось понимать, потому что голова тяготилась другим. Тогда он пошёл в исповедальню. Не для того, чтобы покаяться и пожаловаться — ведь ему некому это было делать, он и сам высшая сущность. Исповедальней назывался подземный алмазный зал, в котором находился колодец душ. Аморе опустился рядом с ним и прислушался.
Со дна, через трещины измерений, поднимались голоса: крики, плач, умоляющий шёпот, скептические бормотания. Тысячи человеческих историй сливались в единый хор: хочу, желаю, мечтаю.
Аморе приходилось вычленять что-то важное. Он ценил искренность и твёрдость в своих желаниях, а вот контекст и обстоятельства интересовали меньше, поскольку он физически не мог разорваться и ознакомиться с каждым случаем отдельно. Аморе без зазрения совести мог проигнорировать молитву ребёнка о спасении матери, но исполнить тихое прошение преступника, мечтающего лишь об одном звонке от семьи, которые не хотели больше его знать.
Капельки ядра божественной души бросались им в колодец, исполняя то, что казалось достойным. Он продолжал до тех пор, пока дневной резерв не иссяк. Аморе мог зайти и дальше, но опустошение ядра грозило негативными последствиями. В прошлый раз его подкосила болезнь, но были и случаи, когда Боги лишались своей силы навсегда.
Тогда Аморе отправился в купальню, где привёл себя в порядок. Мортема приготовила ему свежий наряд, помогла одеться в лучшем виде. Перед тем как отправиться на ужин к своим друзьям, он задал вопрос, на который знал ответ:
— Не желаешь пойти со мной?
— Желаю, но не могу, — признала Мортема, проводя рукой по складкам его рубахи.
— Брось, — мягко сказал он. — Зевс и Один — последние в Троецарствии, кто возьмётся тебя осуждать. Да и есть ли за что осуждать? С каких небесных пор любовь становится поводом для упрёков?
Мортема промолчала. Здесь, в имении Бога желаний, она имела вес, играла важную роль, но за пределами её слова не значили ничего. А вот Аморе было под силу что-то предпринять, но не сейчас. Когда всё уляжется, когда он разберётся с интриганами и необъяснимыми манипуляциями с законом, тогда-то он и отстоит право Мортемы на счастье, если же она захочет таковое.
Аморе поблагодарил её лёгким поклоном и тёплым словом, взошёл в колесницу и тронулся в путь. Прежде чем выступить против неизвестного врага, он решил озаботиться о неизвестных последствиях. И не было ничего лучше, чем плечо поддержки старейшин, кем являлись увенчанные лаврами Зевс и Один.