Над Питером висело ванильное полотно, по которому торопливо плыли чайки. Они пытались улететь от грозовой чёрной тучи, надвигающейся со стороны Финского залива. С крыши дома отчётливо было видно, что в ближайший час город накроет шторм.
Приближающаяся непогода подталкивала Давида к спешке. Он запрыгнул в подъезд, подошёл к уже знакомой ему двери квартиры Тихомира. Дверь была заклеена полицейскими лентами. Значит, Оборотень ещё не возвращался в своё логово.
Тогда Давид отошёл к окну и выглянул во двор и на соседние окна. Повседневность текла в прежнем темпе.
В одной из кухонь собралась за накрытым столом семья: кто-то наливал чай, кто-то передавал хлеб.
В другой квартире под энергичный рок с пылесосом плясал парень с яркими татуировками. Он давал сольный концерт, держа в руках воображаемые микрофон и гитару.
В окне противоположного подъезда высунул туловище мужчина с густой бородой и длинными волосами. Он вдумчиво, почти с философским взглядом медленно покуривал сигарету и запивал чашкой чего-то горячего. Для кофе уже было поздновато, если только мужчина не собирался в ночную смену.
Вот так, живёшь себе спокойную жизнь и не подозреваешь, что один из соседей — Оборотень, способный в любой момент сорваться с цепи и выдрать тебе сердце.
Внизу по асфальту прокатилась жестяная банка. К ней подбежал Данко и ударил обратно, к Гили. Они стали пинать её между друг другом, параллельно поглядывая по сторонам, будто ожидая чью-то реакцию.
Давид отстранился от окна, вышел из Астрала и покинул подъезд.
— О! — крикнул Данко, увидев его. — Недолго ты сидел в тюрячке.
Гили подбежала и размяла кулаком его рёбра.
— Хватит его драконить, — прошипела она. — Веди себя прилично.
— И как? Ментам понравилась твоя зачётная футболочка? Пф-пф-пф, — сдержанно посмеялся Данко, словно и не услышав слова Гили.
— Вам… лучше уйти отсюда, — ответил Давид полушёпотом.
— Обиделся, что ль? — Данко вскинул свою бровь.
Гили ущипнула его за руку.
— Как же ты надоела! — Данко выкрикнул ей прямо в лицо.
— Эй, молодежь! — послышалось из окна. — Потише давайте. И выбросите уже эту банку!
Данко показал средний палец услышанной просьбе и демонстративно пнул жестянку. Она застучала по асфальту и, не успев долететь до стены, разлетелась на куски.
— Берегись! — громом взревел Цербер.
Давид не успел среагировать на предупреждение. Его висок ощутил нечто холодное. Вполоборота он уловил дуло пистолета. Чёрное оружие держала твёрдая рука: смуглая, изящно-тонкая, с гладкой кожей, без морщин и изъянов.
Данко удивлённо бросился к останкам банки, пытаясь разобраться в случившемся. Гили осталась на месте, выкрикивая колкости в адрес брата. Они оба не замечали опасности перед их носами.
Давида снизу ударил по запястью угрожающей ему руки. Дуло задралось вверх, что дало секундную возможность отскочить в сторону. Он совершил ошибку. Расстояние нужно было не увеличивать, а сокращать, чтобы не дать пистолету выстрелить.
Синее пламя вырвалось из жерла, сгусток энергии устремился на Давида. Тут же вспомнились события из Парка 300-летия, в особенности смертоносный Сферат, выпущенный Войной.
Давид напряг все фибры души и пропустил пулю в миллиметре от левого плеча. Снаряд не долетел до стены дома и распался в воздухе.
— О, — издала удивлённый звук нападавшая. Она скрутила трубочкой губы в матовой помаде. На ней была чёрная рубашка с расстёгнутыми пуговицами и закатанными рукавами. Полы рубашки были заправлены в свободные шаровары того же цвета.
— Что за танцы? — Данко обратился к Давиду.
— У него бой с призраком, — посмеялась Гили.
— В подъезд, быстро, — потребовал Давид, стирая пот с лица.
Смешки подростков угасли, когда они увидели его обеспокоенное лицо и напряжённое тело. И тем не менее ни на шаг не отступили.
На Давида был направлен пистолет, в прицел которого смотрел чёрный высокомерный глаз девушки. Она прищурила веки, обведённые тёмной тенью, и слегка уложила голову набок. Волнистая чёрная чёлка мягко качнулась вместе с этим движением.
— Слабак, — таково было её первое слово. — Верно, Цербер?
Отвращение — именно это Давид ощутил в первую секунду. В её облике не было ни капли тепла, аура хладнокровия студила всё вокруг, а выражение лица кричало: «Не мешайтесь, муравьи». Давиду захотелось пустить ей кровь, чтобы убедиться в её человечности.
— Поумерь пыль, малец, — сказал Цербер. — Ты ей неровня. Покамест.
Слова адского пса возымели обратный эффект. Давид взорвался, наплевал на всё и вошёл к Астрал на глазах у Данко и Гили. Рухнул на четыре конечности и рванул в сторону оппонента.
Девушка стояла смирно, не стреляла. В момент его взмаха рукой она исчезла из виду и оказалась за его спиной, приставив дуло к затылку.
Давид резко развернулся. Попытался ударить её в корпус, но снова промахнулся. Девушка в чёрном оказалась за спинами Данко и Гили и издевательски усмехнулась.
Подростки, словно предчувствуя неладное, прижались друг к другу, бросая испуганные глаза в разные стороны.
— Глупец, — снова подал голос Цербер. — Она использует Эфирный танец. Благодаря этой технике её скорость возрастает в разы и многократно превосходит тех, с кем ты имел дело.
Словно в подтверждении его слов, девушка сорвалась с места. В этот раз Давид на мгновение заметил её вираж. Она будто скользила на льду, за её ногами оставались крупицы, похожие на брызги воды.
Следующая секунда — и пистолет вновь вжался в его голову. Это и вправду был совсем другой уровень.
— На кой тебе этот парень? А, Цербер? — спросила она.
— Не изменяешь себе, Адель, — отозвался адский пёс. — Всё так же смотришь свысока и не сразу замечаешь явного.
— Столь скудный талант…
— Что же насчёт тебя? Дала сбежать Оборотню… Теряешь хватку.
— Люди подоспели некстати. Но я закончу начатое и прибью зверя.
— А как же суд? — встрял в разговор Давид. — Вы хотите его убить без разбирательств?
— Ха! — презрительно вырвалось из уст Адель. — Я есть суд, и я есть кара. Судьба Оборотня была исследована и окончательно решена.
Короткий разговор создал необходимую паузу для Давида. Он скопил в правой руке энергию, развернулся и махом выпустил её по девушке. Это был выпад, похожий на тот, что он провернул в бою с Кикиморой, только с меньшей мощностью. Но и этого хватило, чтобы Адель полетела назад и врезалась в стену.
Штукатурка фасада дома осыпалась за её спиной. По стене разошлись небольшие трещины. Однако девушка совсем не выглядела поверженной. Она молча отряхнулась, сделала шаг вперёд, на её лице появился оскал.
— Зря ты, — вздохнул Цербер.
Адель разорвала воздух и зашла по правому флангу, но Давид предугадал движения и отпрыгнул в сторону. Тогда девушка вновь воспользовалась Эфирным танцем, чтобы атаковать в спину.
Давид запомнил её трюки из предыдущей стычки: она любила чередовать нападения сбоку и сзади. К тому же с каждой её попыткой он адаптировался к скорости. Всё больше действий удавалось замечать и реагировать на них.
Внезапно она, словно тень, возникла перед ним, подсекла ногу и без раздумий выстрелила из пистолета. Давид лишь в последний момент успел наставить на дуло ладонь и изменить траекторию пули. От простреленной руки его зубы сжались, а на глазах выступили слёзы. Мышцы на пальцах сократились от судороги, но буквально через несколько секунд расслабились. Зияющая дыра в ладони заросла прямо на глазах.
— Хм! Выскочка! — Адель притопнула сандалией и повесила пистолет на ремень. — Коль ты упёрся, предлагаю пари: доберусь первой до Оборотня я — прострелю башку, доберёшься ты — сам решишь, что с ним делать.
Она отшагнула назад и скрылась из виду.
Давид полулёжа осмотрел свою ладонь, на ней не осталось и следа от ранения. Регенерация Цербера сработала крайне эффективно, даже сверх того, что от неё ожидалось.
— Твоё тело крепчает и всё больше сливается с моей силой, — объяснил адский пёс. — Но и у неё есть пределы. Впредь будь аккуратней и не лезь на рожон, иначе умрёшь быстрее положенного. Адель сегодня проявила снисходительность, но с ней это редкость. В другой ситуации она бы не моргнув выстрелила в голову.
— Кто она такая? Почему она имеет право убивать, кого захочет?! — Давид вскочил на ноги.
— На каждого Бога и Божества Рая возлагается обязанность наблюдать за порядком на Земле. Обычно этим занимаются их личное войско. Адель служит Цибусу, Богу плодородия. И она не имеет права убивать всех подряд. Но… в данном случае твою агрессию можно счесть за помощь Химере, которая нарушила законы. Если посмотреть под таким углом, то ты соучастник, подлежащий устранению. Моя рекомендация — не вставляй ей палки в колёса, пусть разберётся с Оборотнем сама.
Давид недовольно хмыкнул и вернулся из Астрала в Мир живых.
Данко и Гили как вкопанные стояли на своём месте в обнимку. На их лицах читался испуг, но не удивление. Что вполне логично, раз они были посвящены в секрет Тихомира.
Возможно, им были известны и другие подробности жизни Оборотня: какие-то убежища, родственные связи, любимые места. В общем, что-то, что помогло бы Давиду добраться до Тихомира первому. Поэтому он постарался разгладить напряжение и успокоить подростков: купил в ближайшей забегаловке по шаурме и отвёл подальше от сторонних ушей.
— Мы… — начал Данко, прожёвывая еду, — в общем-то, и не против тебе помочь. Но у нас есть условие.
— Денег и футболку не дам.
Услышав это, Гили с набитым ртом насупилась.
— Не-е-е, — промычал Данко, вытирая рот салфеткой. Затем он оторвал кусок шаурмы и бросил птицам. — Ты возьмёшь нас с собой.
— Куда?
— Подловить нас вздумал? Сначала подтверди, а потом скажем место.
— Это всё странно, — Давид закусил губу. — Если Тихомир ваш друг, почему вы так просто рассказываете его тайну?
— По тебе сразу видно, что не полицейский. Они так стильно не одеваются, — Данко усмехнулся. — Кроме полицейских и наших знакомых, Тихомира могли искать только такие же, как он. Вот мы и подумали, что ты сможешь нам помочь.
Гили отложила еду на лавочку и умоляюще посмотрела на Давида. В этом поблёкшем взгляде было для него что-то знакомое. Он уже видел его в собственном отражении. Отпечаток прошлого остался на нём, как клеймо на лбу, которое каждый раз заставляло скучать по родителям.
Вот и Гили, казалось, испытывала те же чувства. После того как она дожевала, из неё прорвалась волна искренности. Она несколько минут заворожённо рассказывала про их с Данко детство. Про их малоимущую семью, про то, как большую часть времени они проводили на улице, потому что родители постоянно ругались и избивали друг друга. Рассказала о том, как они с Данко клянчили еду у друзей, крали корм у бездомных животных, пили воду из Невы и грелись на теплотрассах, вдыхая ржавчину и пар.
Давид никогда не жил так. Не знал вкуса холодной каши из чужой миски. А Данко и Гили достаточно испытали такую несправедливую и суровую реальность, пока в их жизни не появился Тихомир.
Он всегда был одиноким и замкнутый. Сторонился всех, а все сторонились его. Однако Тихомир не прошёл мимо бедных детей. Он накормил их, напоил, не пожалел старой одежды. С того момента эта троица стала неразлучной. Данко и Гили нашли в Тихомире опору и поддержку, а Тихомир, в свою очередь, обрёл детей, которых у него никогда не было и которых он так сильно хотел. В один из зимних дней, когда они вместе собрались в его тёплой квартире, Тихомир разоткровенничался, рассказал детям про своё проклятое существование, вынужденное одиночество, вечную борьбу с внутренним животным. Мужчина хотел быть честным с теми, кого он приютил, хотел дать им выбор: остаться с ним или испугаться, убежав навсегда.
Данко и Гили оказались не из пугливых, учитывая их положение и тягости судьбы.
Их дружба продолжилась. Однажды, когда Данко и Гили случайно попали под разгорячившиеся руки родителей, Тихомир заметил на них синяки. Ему это не понравилось, он разнервничался, хлопнул за собой дверью и пошёл разбираться. Вернувшись домой, Данко и Гили увидели родителей в самом спокойном их состоянии на своей памяти. Отец и мать больше не ругались, сидели в разных комнатах и с трясущимися руками занимались домашними делами. Некогда вечно ссорящаяся супружеская пара перестала говорить вообще что-либо, а каждую ночь из их комнат слышался жалобный всхлип. Никто не знал, что сделал Тихомир, но в доме Данко и Гили никогда не было такого спокойствия.
— Мы… любим его, — заявила Гили сквозь слёзы. — Он не Оборотень, он человек.
Данко положил руку на её плечо и успокаивающе погладил.
— Пожалуйста… — умоляюще выдавила из себя девушка. — Пожалуйста, только не убивай его.
— Мы хотим пойти с тобой, чтобы поговорить с ним, — твёрдо повторил Данко. — Если нужно — мы уедем с ним в лес, на необитаемый остров — куда угодно. Он спас жизнь мне и моей сестре. Мы обязаны отплатить тем же.
Данко достал телефон, понажимал на экран и передал его Давиду. На карте была отмечена точка недалеко от Исаакиевского собора, самого величественного храма Петербурга со статуями ангелов на фасаде.
— Он… Когда Тихомиру становилось плохо, он шёл в приют для животных. Там работает его знакомые, которые на время закрывали его в вольере для собак. «Терапия среди своих» — так он называл это. Ха-ха.
Это звучало безумно и слишком нереалистично, но Давид всё больше осознавал окружающий его мир. С каждой днём необъяснимые странности переходили в разряд нормального.
Порой нечто подобное сводило с ума, а иногда с этим нужно было смириться. И сейчас Давид выбрал второй путь, доверившись Данко и Гили.
— Не ошибка ли взять ребятиишек с собой, малец? — спросил Цербер на пути к приюту.
Небо над Санкт-Петербургом громыхало и сверкало, на улице наконец-то пустился ливень. Всё вокруг посерело и загрустило. Летняя теплота исчезла без следа, словно предвещая беду.
— Слишком опасно отпускать их одних, — ответил Давид, глядя в спину двум подросткам, которые ловко перепрыгивали лужи.
— Мне понятны чувства этих ребятишек, но будет лучше, если ты сразу закончишь с Оборотнем. У тебя был долгий, тяжёлый день, не стоит его затягивать ещё больше.
И снова Цербер прав. Как бы Давид ни хотел разобраться в случае Тихомира и помочь Данко и Гили, попытаться договориться с Оборотнем означало рискнуть своей жизнью и жизнями подростков. К тому же планы Данко звучали опасно в первую очередь для него самого и его сестры. Куда бы они ни уехали, всегда существовала немалая вероятность, что Тихомир вновь слетит с катушек и убьёт их.
Поэтому, подходя к приюту, Давид решил для себя сразу: если Тихомир сдастся без сопротивления, они все смогут поговорить и решить, что лучше; а если тот опять проявит агрессию — выбора не останется.
— Где он?! Где? — Данко вбежал внутрь, чавкая промокшими кедами по полу.
За стойкой ресепшена сидела женщина с покрасневшими поникшими глазами. Из рук она не выпускала упаковку салфеток и пластиковый стакан с водой.
Мыслящий необъективно Данко не заметил её печаль и громко опустил ладони на поверхность стойки. Шум разбудил собак, которые залаяли, словно вставая на защиту женщине-администратору.
— Его увели, — почти неслышно произнесла она. — Ворвались и забрали.
— Кто? — Гили подошла к ней и приобняла.
— Не знаю, — женщина не сдержала слёз. — Сказали из полиции… Ткнули корочку, бумагу и… И вывели Тихомира. Он не сопротивлялся и даже улыбался.
Железняк и его люди всего за несколько часов добрались до Оборотня, но Давид даже не знал, как правильно реагировать на эту новость. С одной стороны, агрессия полицейских в любую секунду могла спровоцировать Тихомира на жестокость. С другой же стороны, следователи должны были разобраться во всех обстоятельствах дела, в отличие от той же Адель, которая без сомнений лишила бы его жизни прямо в приюте.
Пока Данко, Гили и женщина-администратор переговаривались друг с другом, плакали, ругались, Давид отстранился и пораскинул мозгами. В своих следующих размышлениях он отталкивался от того, что полиция знала о феномене Тихомира. Если это так и было, то Оборотня после задержания не отправили за обычную решётку. Вероятней всего, он был помещён под надзор в одно из тех специализированных учреждений, про которые Давид читал на форумах.
В таком случае в человеческом виде являться туда было бы бессмысленной затеей.
— Пойдёмте, — сказал Давид, отлепляя промокшую футболку от тела.
— Куда? — спросила Гили.
— Куда?! — вскрикнул Данко.
Даже женщина-администратор встала. Она промолчала, но по её расстроенному выражению лица и так было заметно, что она искреннее беспокоится о судьбе Тихомира.
Давид оставил вопросы без ответов и вышел из приюта. Капли дождя, закрученные ветром, забили по лицу. Он потопал в том же направлении, с которого они пришли. Если так подумать, весь день он ходил туда-сюда по центру города, даже за полицейской решёткой успел побывать. Давид забыл, когда так сильно активничал вне работы.
А ведь день ещё не закончился.
Данко и Гили тоже вышли из приюта и догнали его. Мимо проехала машина, разбрызгав на них лужу. Подул сильный ветер, сбросив зелёные листья с ближайших деревьев.
— Куда мы идём? — спросил Данко, поравнявшись с Давидом.
— Ко мне домой.
— Зачем?!
— Вам есть где заночевать?
Перед ответом Данко переглянулся с Гили, которая неуверенно кивнула и смущённо спрятала взгляд.
— Найдём, — сказал он.
— Как из ведра, — Давид посмотрел на небо. — Пересидите дождь у меня.
На это подростки ответили молчаливой благодарностью. Под удары дождя, гул машин и звуки расплёскивания луж они добрались до Антикварного. Дед Юра к этому моменту уже ушёл, поэтому Давид открыл магазин своим ключом и запустил Данко и Гили внутрь. Они поднялись на второй этаж.
— Сначала выжмем вещи, — сказал Давид, заходя в ванную. — Здесь только старая одежда, поэтому придётся вам сушить свою.
— Уютненько, — заключила Гили, с завистью поглядывая на книжные полки, пушистый плед на кресле. Давид был в квартире Тихомира, и с трудом мог назвать её комфортабельной. Что уж говорить за родительское место, где росли Данко и Гили.
К тому же Давид уже встречался с такими завистливыми, жадными взглядами, когда в детстве у него гостевали знакомые и друзья из небогатых семей. Будучи счастливым ребёнком из полной самодостаточной семьи, он не понимал их. Но спустя годы всё изменилось.
— В холодильнике пусто, я закажу пиццу, — сказал Давид.
Он стянул с себя футболку и швырнул её в барабан стиралки.
— Эй! — Данко схватил его за плечо, затем подошёл чуть ближе и шепнул на ухо: — Девушку-то не смущай.
Гили робко отвела глаза и сказала:
— И ничего такого я не вижу.
— Простите, — Давид быстро подбежал к дивану и схватил кофту, которую оставил в квартире с самого утра. Он настолько привык жить один, что совсем позабыл о рамках приличия.
Позже, когда пицца была съедена, вода в чайнике остывала, а одежда подсохла, Данко и Гили уснули в его бывшей комнате. Давид устроился на диване в гостиной с планшетом в руках.
На улице стемнело, дождь продолжал отбивать подоконник. В такие спокойные моменты, когда лампа над головой отбрасывает золотистый свет на стены, мысли чаще погружаются в воспоминания. В тишине прошлое подбирается незаметно — будто крадётся из соседней комнаты. Как бы Давид ни сосредотачивался на изучении психиатрической больнице, — в которую, возможно, заключили Тихомира, — он всё больше слышал звуки готовки из кухни, запах сигары отца, любившего сидеть в кресле в углу гостиной и решать кроссворды. И вот в комнату забежала маленькая Софья, её лицо замазалось мукой, а к волосам прилипли кусочки теста. Отец отложил газету, крепко обнял дочку, рассмеялся. Услышав громкие звуки, в гостиную вошла мама, в голубом фартуке, с растрёпанными волосами, руки тоже в белой присыпке. Тыловой частью кисти она протёрла нос и взглянула на семью своими ласковыми, любящими глазами.
Давид избегал эту квартиру не из-за ремонта, который проходил этажом ниже. Он боялся воспоминаний. Не хотел, чтобы тоска скребла его душу.
Он приоткрыл дверь комнаты, где тихо сопели Данко и Гили. Похоже, в это мгновение с ними было всё в порядке.
Давид отошёл подальше и исчез в Астрал. Пришло время найти Тихомира и покончить с этой ситуацией раз и навсегда.
В психиатрическое отделение он проник практически без проблем. С трудностями он столкнулся внутри, когда понял, что ему придётся искать иголку в стоге сена. Уставший мозг вновь заработал на предел возможностей и выдал подсказку: логичным было бы содержать существ с неконтролируемой силой под землёй, в подвале.
И вправду, под больницей располагалась лаборатория, но и она находилась в полуспящем режиме: по коридорам изредка ходили люди в белых халатах и охранники. Давиду крайне повезло, ему не пришлось заглядывать в каждую дверь, поскольку во всех палатах были окна, сквозь которые наблюдались заключённые. За одним из стёкол, прикованный к перилам койки, лежал Тихомир.
Прежде чем войти, Давид подошёл к информационной стойке, которая служила локальной картой больного. Туда вписали результаты анализов крови, визуального осмотра, МРТ и других диагностик. В конце отчёта врачи написали промежуточное заключение: «Все показательны в рамках человеческих норм. Никаких признаков отклонений». С момента задержания Тихомира прошли считаные часы, и специалисты ещё не успели раскрыть тайну его необычайного происхождения.
— Трюк с камерами сработал? — спросил Давид.
— Не знаю, — сонно ответил Цербер. — Должен был.
— Пора бы его повторить, — Давид осмотрел ближайшие камеры, наблюдавшие за Тихомиром.
Цербер быстро заявил, что всё готово, и путь расчищен, после чего Давид силой открыл дверь и проник внутрь. Он настороженно подошёл к койке и присмотрелся к спящему Тихомиру вблизи. В человеческом обличии он в действительно выглядел обычно, но это было обманчивое впечатление.
— Ты? — прохрипел Тихомир, едва приоткрыв веки. — Я… вижу в тебе смерть.
— Нет, — спокойно ответил Давид. — Всего лишь её верный пёс.
— Кхм, — нервно кашлянул Цербер. — Приятно быть представленным.
— Убей меня, пока я не обратился, — Тихомир облизнул высохшие губы.
— Тебе это так важно?
— Не хочу, чтобы дети увидели меня таким. Эти исследователи… В конце концов, они обязательно выставят напоказ, как экзотическое животное.
— Данко и Гили примут тебе любым. Если ты не виновен, то лучше…
— Виновен. Ещё как виновен. Я убил их. Не справился с голодом и вырвал их сердца.
— Но почему сердца, Оборотень? — полюбопытствовал Цербер. — Обычно вам без разницы, какой частью человечины трапезничать.
— Ах, — Тихомир слабо улыбнулся. — В самом деле… смерть. Я не знаю, почему внутренний зверь предпочитает сердца. Возможно, потому, что моё болело всю жизнь… Я боролся с этим голодом, сколько себя помню. Пускал слюни на спящих родителей, убегал от сверстников, чтобы ненароком им не навредить. Только к двадцати годам я научился подавлять запретное желание. Занялся спортом, много работал, занимался благотворительностью, пытался отвлечься от всего, что могло пробудить «это».
Давид отвлёкся на охранника, который показался по ту сторону стекла. Сотрудник лаборатории молча осмотрел палату, косо взглянул на бормочущего Тихомира, и продолжил свой обход.
— Когда пришло время строить семью, заводить детей, я так и не решился. Струсил. И получил в наказание одиночество, — слеза прокатилась по его щеке. — Знаешь, что за монстр это «одиночество»? Похлеще моего внутреннего. Оно неосязаемо, но давит похлеще пресса. Когда привыкаешь к нему, забываешь, как звучит родной голос. Опасней всего в одиночестве то, что оно вызывает привыкание сильнее алкоголя и наркотиков. Не успеешь моргнуть, как патологически пристрастился. Хлоп, и я уже падаю в глубокую, тёмную яму.
Он ненадолго замолчал, нервно сглотнул. Его взгляд уставился на пустой угол стены.
— И вдруг вижу две маленькие детские руки. Они с надеждой потянулись ко мне.
Тихомир тихо покашлял, и из его глаз выплеснулось ещё больше слёз. А потом снова появилась улыбка: ни больная, ни вымученная, ни горестная. Это была счастливая улыбка, подпитанная воспоминаниями о Данко и Гили.
— Мог ли я представить, что лучшие годы изломанной жизни придут на пятый десяток? Эти дети спасли меня, открыли второе дыхание. Я заработал, как никогда прежде, научился лучше готовить, стал чаще бриться и стричься, во мне появился интерес к окружающему миру. С ними зима стала теплее, а лето прохладнее, с ними солнце по-другому светило, а луна завораживала пуще прежнего. Тебе ещё предстоит прочувствовать это.
Тишина в палате стала особенно ощутимой. Давид вдруг почувствовал, как будто стены этой комнаты — это не стены вовсе, а гигантский пресс, приближающийся со всех сторон. Может, вот это и имел в виду Тихомир.
— Дети быстро растут… С каждым годом их маленькая рука перестаёт нуждаться в поддержке и ищет другие приключения. Они социализируются, больше времени проводят со сверстниками. Родители уходят на второй план, — Тихомир произнёс это с надрывом. — Улицы и друзья забирали моих детей, оставляя наедине с одиночеством. А оно было только радо. Злорадствовало, сидело за плечом и язвительно посмеивалось. И в один момент столкнуло в яму.
Тихомир не сдержался. Он заплакал громко, эмоционально. Настолько, что Давиду почудился волчий вой.
— Убей меня, — жалостливо вырывалось из Тихомира. — Но сначала… Дай последнюю возможность сказать добрые слова моим детям. Запиши на телефон.
— Прослойка, не забывай… — произнёс Цербер.
Давид подошёл к окну, посмотрел в обе стороны коридора. Убедившись, что никого нет рядом, он покинул Астрал, достал телефон и включил камеру.
— Я вас люблю и верю, что вы будете любимы так другими, — проговорил короткое, но бархатное прощание Тихомира.
Давид вернулся в нечеловеческое состояние и приблизился к койке.
— Виновен. Я виновен, — вновь признался мужчина. — Я убил их и теперь прошу тебя наказать. Закончи мои стр…
Воздух возле правого уха завибрировал. Мимо пролетел яркий сгусток энергии и послышался звук выстрела. Пуля поразила лоб Тихомира, не дав ему договорить. Его глаза потухли, подбородок рухнул на грудь. Спустя несколько секунд вспыхнувшее пламя разборчиво сожрало его тело. Выжгло всё до мельчайшей частицы, оставив лишь пустую койку и печальный малозаметный след на стене.
Давид развернулся и агрессивно схватил Адель за плечи.
— Что ты наделала?! А?! — прорвалось из него сквозь зубы.
— Дам тебе шанс убрать свои грязные руки, выскочка, — холодно ответила Адель. Она изучающе осмотрела лицо Давида.
— Ты не ответила на мой вопрос!
— И не обязана.
— Мы договаривались. Я первый добрался до него.
— Плевать, — Адель оттолкнула его. — Вердикт есть вердикт, и он обязателен к исполнению. Оборотень сам умолял его уничтожить, разве не слышал?
— Он признался, не сопротивлялся. У него должно быть право на последнее слово, — Давид пытался найти в её чёрных глазах хоть какую-то искру человечности. Она там была, но спряталась где-то глубоко. Или Адель сама её туда заключила. — Ты могла дать ему договорить.
— Не обязана, — девушка подошла к стеклу и осмотрелась.
Давид, возможно, и хотел ей сказать что-то больше, хотел прикрикнуть, показать своё отвращение, но был ли в этом смысл? Она всего лишь слепой исполнитель, высокомерный палач тех, кто с небес наблюдает за «муравьями».
Молча выйдя из палаты, Давид остановился у информационного терминала и стёр на нём все записи. Скорее всего, это была лишь копия, но он поступил так, как поступил бы обычный человек, организовавший побег заключённого. Пусть лучше полиция займётся его поиском, нежели подумает на вмешательство потусторонних сил.
Усталый и физически, и психологически, Давид вернулся домой. Он оставил телефон с записью рядом с Данко и Гили, и ушёл к себе в гостиную. Немногим позже, когда он сам пытался заснуть, услышал тихое перешёптывание. Тихомир, Данко и Гили остались втроём, семья воссоединилась. Пусть и через телефон, но подростки услышали прощальные слова от близкого.
У Давида такой привилегии никогда не было.