Давида охватил синдром «туннельного зрения». Кроме спины Аморе, перед собой он ничего не замечал, будто смотрел через узкую трубу. Сдавливающего эффекта добавлял и коридор, вытянутый и душный, он играл с сознанием. За ними гнался постепенно затихающий гул десятков тысяч голосов, доносился грохот могучего посоха Бога войны.
— Как самочувствие? — голос Цербера выдернул его из мрачной меланхолии.
Давид завернул на лестницу и начал спускаться.
— Как у человека, которого чуть не превратили в отбивную.
— Будет тебе, малец! Не побоюсь сказать, блестяще справился. Всё в точности с планом.
— Не побоится он, — хмыкнул Давид. — Ты совсем растерял страх, а отдуваться приходится мне. С каждой минутой всё больше вижу в себе суицидника.
— Не мотай сопли на кулак. Там, за стенами, стоят враги, плюющие на твои житейские тягости. Ответь им должным образом, а не нытьём.
— Кстати, о врагах, — Давид оббежал неторопливо шагающих вниз людей. — Заметил кое-что странное?
— Клянусь небесами, они утратили остатки святого! — Цербер вдруг оживился. — Поставили на стол курицу, свинину, говядину, салаты с тунцом не забыли. И ни капли мёда, ты представь!
— Хвостатый тысячелетний ребёнок, — пробормотал Давид.
— Ежели у Богов нет вкуса, что ждёт остальной Рай? Не-е-е-т… Эта тревожная тенденция не оставляет мне выбора. Придётся спросить с законодателей моды. Мёд ведь не просто сладок и душист. Это древнейшая пища, имеющая волшебное происхождение. Им платили, лечились и продлевали жизни на десятки лет. А сейчас ни во что не ставят!
— Ты перевозбудился от возвращения домой? — Давид выбежал на залитую светом площадь, где эхо голоса оборвалось. — Больно говорливый сегодня.
— Утончённый вкус тебе чужд, малец, — с упрёком буркнул Цербер. — Чего тебе от меня надобно? Хочешь услышать про мою перебранку с Марсом?
— Бинго, старый пёс. Ты ему вообще не сдался, он готов был тебя простить и отпустить.
— Он без царя в голове. У меня нет веры словам того, кто так бесчестно поступает с Раем. Тебе тоже не советую воспринимать его речи истиной последней инстанции.
— Всё равно странно.
— Сплошная нелепость, а не странность. Посему мы взялись разгребать этот балаган. Смотри!
Одежда Адель была изорвана и в бурых пятнах, макияж небрежно растёкся по лицу. Из кровоточащего правого уха стекала струйка, оставляя алую дорожку на шее. Но в сравнении с человеком, сжимавшим кувалду, Адель выглядела ещё живой и удивительно целой.
Оба не сводили взглядов с парящего десятка золотистых крючков на лесках. Те извивались, выцеливали удачный момент для броска. Заострённые жала поблёскивали ядовитым светом и стонали от жажды впиться в чужую плоть. Что удивительно, лески не пересекались и не путались друг с другом, двигаясь в идеальном порядке под управлением единой воли. Этой волей, виртуозным управленцем, был мужчина с удочкой, стоявший позади.
Адель сделала серию выстрелов. Пули раскололи воздух, но встретили сопротивление крючков. Мчась молниеносной поступью, она попыталась достать рыбака с фланга. Её путь перекрыло чудовище, похожее на масленичное обрядовое чучело.
Адель резко отступила и вновь подняла пистолет.
К её напору присоединился удар кувалдой о землю. Это был вялый взмах, но его хватило, чтобы поколебать фундамент под удильщиком. На мгновение лески запаниковали, крючки потеряли ритм и сбились с курса.
Тогда Адель, мазнув кровь с уха, быстро изобразила руну воздуха. Рывок ветра последовал за её рукой и мощно обдал противника. Крючки разлетелись, спутались, открыв просвет для удара.
Адель вцепилась в рукоять пистолета обеими руками и закричала. Жерло вспыхнуло, ослепляя, пистолет тяжело выдохнул. С оглушительным грохотом он выплюнул единственную увесистую пулю. Пуля засвистела к рыбаку, за ней летел хвост, как от кометы. Она несла в себе неминуемое поражение.
Но рыбак был спасён пылающими крылья, вставшими перед ним живым щитом. Боеприпас продырявил огонь и впился в туловище феникса. Рарог рухнул на колени, сжимая рану на животе.
— Ра-рог!.. — зашипела Марена.
Вся эта стычка заняла меньше двух минут, после чего слово сказал Аморе:
— Подсоби Адель и Павлино, Ходэри беру на себя.
Давид кивнул.
— Ну что, Цербер… Сколько у нас топлива?
— Чего пожелаете, уважаемый малец? — Цербер облизнулся.
Из рук и ног просочилась дымная аура, которую они совместным решением прозвали церберием. Встав на лапы, Давид сорвался. Он подбежал к чучелу и приложился апперкотом под шляпу.
— Что за?! — Давид удивился взлетевшей вражеской голове, будто брошенному мешку.
— Он невосприимчив к физическим атакам! — крикнула Адель.
— Лишь священный огонь остановит Марену, — добавил Цербер.
Давиду и не стремился убивать чучело. Он хотел отделать его до безвредного состояния. Следующим ударом он вогнал кулак ему под дых, затем подпрыгнул и отбил голову ногой, словно футбольный мяч.
Но обезглавленная Марена не сдавалась. Она не стояла на месте. Шустро перемещалась, выпускала солому подобно дикобразу и на тяжёлом выдохе подчиняла стихию земли.
Давиду это досаждало, но не более. Он был быстрее, ловчее, сильнее. Заострённые концы соломы он срезал когтями, а руки тягали чучело по каменной площади, как надоевшую игрушку. Наконец, он прижал колено к спине Марены, вырвал конечности, превратив её в бесформенное подобие.
В это же время между Аморе и Ходэри не было предпринято ни одной попытки атаковать. Они изучающе смотрели друг на друга, будто настоящее сражение происходило в глубинах их сознаний. Рыбак держался уверенно, не демонстрируя ни страха, ни почтения перед Великим Богом. Обе руки крепко сжимали удочку. Крючки вернулись к боевому расположению, образуя защитную стену, готовую отразить любую внезапную атаку.
— Всерьёз рассчитывает победить? — пробормотал Давид.
— Не недооценивай Божество по первому впечатлению, — ответил Цербер.
— Поправь меня, если не прав… Ты хочешь сказать, что у него есть шансы?
— Не прав! — рявкнул Цербер. — Мой совет — смотри основательнее. Врагам о нас известно многое: меня знает весь Рай, о Боге желаний тоже только глухой не слыхал, про тебя и Адель разузнать не составит труда. А какое представление о врагах имеешь ты? Одного ты прижал к земле, молодец. Против пятёрки Богов ты выстоял благодаря Аморе. Что тебе ведомо о Ходэри-но-Микото?
— Ничего.
— Правильно! На его стороне сила знания. Кто предскажет, какой трюк он припас под рукавом. В равной битве Аморе его раздавит, но кто сказал, что битва будет равной? Слабость есть у всех: у Богов, у Искрящихся глаз. Вот что я хочу сказать, малец.
Давид взглянул на покалеченного мужчину, которому Адель помогала встать.
— Кто это?
— Павлино, подчинённый Гая Мецената. Её бывший муж.
— Кого?! Адель? — Давид чуть не завалился набок.
— Не будь я внутри, подумал бы, что тебе в бою ухо отбили. Её! Кого же ещё?
— Адель и чья-то жена… Верится с трудом, — посмеялся Давид. — Ты, похоже, всё про всех знаешь?
— Издержки сущности.
Дуэль гляделок между Аморе и Ходэри пришла к неожиданному концу. Крючки и лески по команде начали собираться, сплетаясь в катушку. Ходэри спокойно сложил удочку и заправил её за пояс. Не удостоив Аморе ни словом, прошёл мимо него и опустился рядом с фениксом.
Он ощупал Рарога, который лежал на боку. Пылающие крылья потускнели, огонь внутри него угасал. Ходэри хладнокровно перевернул его на спину, достал бумагу и приложил к ране. Листок промок, руны на нём засветились, но не привычно красным, а голубоватым цветом.
— Вам не сойдёт с рук, — сказало Божество. — Вы брыкаетесь по глупости. Столько бессмысленных жертв. Ради тебя одного, сосуд Цербера. Подумай, так ли высока твоя ценность. Требования Форума весьма справедливы и благоприятны. Это твоя судьба.
Рарог разинул клюв и прохрипел. Приложенная бумага прижигала и залечивала рану. Феникс выгибался, будто его внутренности выворачивало наизнанку. Ходэри приходилось его держать двумя руками.
— Судьба, о которой известно вам, абсолютно туманна для Давида, — сказал Аморе, посмотрев Божеству в затылок. — Вам следовало бы начать с разъяснений и конкретных предложений, а не с приговоров и принуждений. Но вы стыдливо прячетесь за манипуляциями и интригами.
— Система управления Раем несовершенна, — бросил Ходэри через правое плечо. — Решения принимается большинством Богов, но большинство Богов глупы донельзя. Остальной мир страдает от глупости одной или двух душ — едва ли это напоминает справедливость.
— Вы решили сделаться реформатами, будто этого и недоставало всем мирам. Беда некоторых реформаторов в том, что они искренне верят в собственную исключительность. Легко бросаться лозунгами, ораторствовать перед завсегдатаями таверны или читать трактаты безграмотным слугам, — Аморе вытер пот с шеи и поправил жилетку.
— Думаешь, мы легкомысленны? Тогда ты полный глупец, — Ходэри отмахнулся. — Мы взяли на себя ношу спасения мира. И несём её до конца.
— Из твоих слов могу заключить, что Давид — ваш незаменимый инструмент. Палочка-выручалочка, с помощью которой вы собираетесь «спасти мир». Похоже, я не был далёк от истины, пытаясь разгадать ваш замысел. Если это так, то глупец называет глупцом других.
По мере исцеления Рарога к его крыльям возвращалось пёстрое свечение. Он уже меньше хрипел и стонал, судороги прекратились.
— Чуть не убили Мифа, покушались на жизнь Божества. За содеянное вы получите по заслугам. Сосуд Цербера, тебе не скрыться от Легиона, — Ходэри взглянул на Давида исподлобья. — Освободи Марену, немедленно. Иначе на твоих друзей повесим ещё одну попытку убийства.
Когда Адель с Павлино подошли к Давиду, к ним присоединился и Аморе. Они отпустили Марену, без головы и конечностей он представлял собой жалкое зрелище, не был способен собрать части тела воедино.
— Верно… — сказал Аморе. — Пока на твою жизнь покушались, на стадионе случились кое-какие перемены. Давид, Цербер и Адель до завтрашнего дня свободны от преследования Легиона. Я взял единоличный присмотр за ними.
— Что за глупость? — тихо спросил Ходэри.
— Так постановил Марс. Завтра на очередном заседании Форума тебе придётся вынести на свет божий всё, что ты оставил тайным сейчас, — Аморе повернулся к Павлино. — А тебе, друг мой, стоит подлататься. За твои синяки получу я сегодня тумака от Гая Мецената. Этого я не желаю, посему предлагаю отправиться в моё имение и попросить врача спасти положение.
Они отступили с площади. Прошли мимо стражей. Им было плевать на жестокую потасовку. Аморе они всё же поклонились, но с лицами, полностью лишёнными чувства вины и сожаления. Что с них взять? Безвольные слуги на побегушках у Великих. Не выполни их приказы — попали бы в опалу господ. А выполнив, рисковали получить наказание от Аморе. Но Аморе, судя по всему, был не заинтересован в разбирательствах. Вместо этого он нанял повозку и попросил доставить их в своё имение.
Давид впервые вот так открыто ехал по Раю. Воздух сушил его вспотевшие волосы, щекотал онемевшее от побоев лицо, глаза слезились. Он вытирал слёзы, всматривался в здания, заглядывался на дворцы с колоннами и балюстрадами.
Когда-то в его воображении Рай представлялся бескрайним садом с прудами и лужайками, где люди беззаботно грелись на солнце и томились в мечтах. Слова Цербера привнесли в эту идиллию рутинный труд на полях, засеянных культурами, работу по хозяйству с вениками и тряпками.
Но воочию Рай показался Давиду более знакомым, чем предполагалось. Он напоминал Санкт-Петербург времён XVIII–XIX веков, только ещё более архитектурно-разнообразный, будто один город сшили из кусков городов разных частей света. Все эпохи и культуры переплелись в один узор.
И люди здесь разные. Настолько, что Давид всё ещё не мог свыкнуться с фактом брачного союза между мрачной Адель и ничем не примечательным Павлино. Аморе, в свою очередь, тоже не вписывался в образ божественного. Его простота поражала: жилетки светлых тонов, рубашки, брюки напоминали гардероб самого Давида. Черты лица такие же грубоватые и совсем не аристократические. Самое запоминающее и притягательное в нём — это глаза, в которых постоянно сверкали искры, будто там происходил нескончаемый парад фейерверков. Местные так и называли их Искрящимися. После знакомства с Аморе у Давида, естественно, всплыли вопросы по поводу этого феномена. Самого Бога расспрашивать он счёл некультурным, поэтому бремя рассказов опять легло на плечи Цербера. По словам пса, Искрящиеся глаза — это уникальная сила, дарованная самой судьбой. Её могут обрести как Боги и их наследники, так и обычные Избранные на Земле. Это не просто метка, это способность рассеивать взором любое подчинение элементов, способность видеть потоки Частицы, способность открывать проходы между измерениями без рун и врат.
В сочетании с необычным посохом Аморе напоминал архетип чудаковатого наставника из приключенческих эпопей — тех самых, что ведут героя в запретные миры. Только взгляд и намерения Бога желаний были очень даже серьёзными. Как и заверяла Адель, он не добряк, не плут, решивший заманить Давида и Цербера в западню. Он действительно болел проблемой, проклявшей Рай. Говорил Аморе меньше, чем знал, но в словах его было больше честности и фактов, нежели пустых обещаний. Он ничего не обещал и откровенно дал понять о вероятности сценария, при котором Давид предстанет перед судом, как этого хотят заговорщики.
Повозка заехала в стены имения и остановилась во дворе. Её мгновенно облепили слуги. Аморе, не теряя ни секунды, раздал указания: приготовить ванну, накрыть стол, принести чистую одежду и позвать лекаря в его дом. Далее он повёл Давида, Адель и Павлино через прохладный перистиль, где за фонтантичком и растениями ухаживали садовники. Влажный аромат зелени смешивался с запахом камня и воды.
Они вошли в приёмную, одновременно служившей галереей и библиотекой. Пройдя сквозь приёмную, Аморе вдруг остановился. Он посмотрел в сад, его лицо расплылось в мальчишеской улыбке, когда он увидел девушку, склонившуюся над куртиной. Она, словно почувствовав его взгляд, подняла голову, прикрыла глаза ладонью от солнца и поспешила навстречу, оставив тяпку в траве. По мере приближения её радостная лёгкость таяла: шаг терял элемент припрыжки, довольное выражение лица черствело, тело напряглось.
— Вы целы, мой господин? — спросила Мортема поклонившись.
— Иначе и быть не могло, моя милая, — мягко ответил Аморе. — Но вот нашим друзьям повезло меньше.
— Я сейчас же позову Кирана.
— Не утруждайся, мы уже отправили за ним, — он достал носовой платок и осторожно стёр пыль с её щёк, пригладил прядь, выбившуюся из-под повязанного на голове платочка. — Ты всё так же очаровательна.
Мортема не знала, куда деть руки от смущения. Давид взглянул сначала на неё, потом на Адель. Почти одинаковый рост, похожие фигуры, цвет кожи, антроцитовые волосы. Чёрный цвет на Мортеме смотрелся не таким зловещим, он не холодил, не нагнетал. Скорее, укутывал безвременную глубину, успокаивающую вечность.
— Пройдёмте, — сказал Аморе, ведя их в дом, куда Давид прежде попадал лишь через тайный подвал.
Внутри Адель посадила Павлино на диван и устало упала рядом. Давид и Аморе разместились на диване напротив. Входные двери остались открытыми, через них в комнату залетал ветерок, проникал запах выпечки с кухни и убаюкивающий шелест листьев.
— Вам принести что-либо? — спросила Мортема, стоя справа от Аморе.
Аморе потянул её за руку, чтобы она заняла место возле него.
— Пока слуги не набежали, нам стоит обозначить дальнейшие планы. Пожалуй, начну со слов благодарности и похвалы. Пусть личность серого кардинала мы так и не вычислили, но, тем не менее, нам удалось добиться пересмотра решения Форума.
— Ходэри не лидер? — спросил Давид.
— Склоняюсь думать, что нет.
— Он… слишком разговорчив, — Павлино откинулся на спинку и сжал покрасневшую переносицу.
— Согласна, — сказала Адель. — Настоящий лидер не выступает столь открыто, да ещё и в команде с Мифами. Куда вероятней, что он пустил бы их в расход, прикрывая свои махинации.
— Он думал, что у него всё схвачено, — сказал Давид. — Самонадеянно рискнул и ошибся. Бывает…
— Слишком высоко он взлетел, чтобы действовать столь беспечно, — не согласилась Адель. — Но так уж важен мотив. Важно то, что он раскрыл себя, как идейного члена их шайки. Теперь мы присмотримся к нему пристальнее.
Аморе кивнул.
— Сперва нас ждёт завтрашний Форум, — напомнил он.
— Вы заручились благосклонностью Вальфрейи? — спросила у него Мортема.
— Она займёт нашу сторону, нет у меня сомнений. В отношении позиции Майи такой уверенности нет, но надежда умирает последней. Верно?
— Ха, — нервно усмехнулся Давид. — Четыре против пяти голосов не обнадёживает. Что будет после? Вы ведь о чём-то догадались при общении с Ходэри.
— Не осмелюсь разбрасываться догадками, — мягко отрезал Аморе.
— Смотри-ка, — Адель чуть подтолкнула плечом Павлино, — Ни один ты не любишь строить теории.
— Хм, — уголки его губ дрогнули, будто он вспомнил что-то очень приятное.
— Голоса имеют большую значимость, безусловно, — продолжил Аморе. — Однако Форум обладает двумя уровнями заседаний. Первый наиболее частый вариант, только в присутствии Великих Богов. Второй, исключительно редкий, именуется Расширенным Форумом. На нём полноправными заседателями становятся старейшины и смотрители Ада. За все годы, что я служу Богом желаний, Расширенный Форум собирался лишь раз. Когда старейшины не согласовали пир по поводу вступления мира в новое тысячелетие, — Аморе помял лоб от стыда. — Пришлось часами заседать для разрешения спора о главном алкогольном напитке на столах.
— Боги обделены правом созыва Расширенного Форума, — пояснила Мортема. — Коллективная петиция старейшин — единственный путь ко всеобщему заседанию.
— За этим я и обиваю пороги последний месяц. Предрекаю нам хорошие шансы, даже при негативном результате завтрашнего заседания.
— Голова пухнет, — вздохнул Давид. — Бюрократия добралась даже сюда.
Со двора донёсся нарастающий шум. Слуги сбивчивым шагом неслись к дому с подносами, корзинами и свёртками. Казалось, они соревновались, кто быстрее выполнит приказ господина. В дверном проёме образовалась толкучка. Они протиснулись внутрь, окружили диваны. Хлопотливые руки расправляли ткани, умывали Павлино. С ними пришёл и Киран, личный врач Аморе, высокий, молчаливый мужчина с набором кожаных сумок.
Давида вытеснили в угол со столиком, на котором стоял кувшин с водой. Всем было не до него, поэтому он наполнил стакан и утолил жажду. К удивлению, вытесненной оказалась и Адель. Они встали бок о бок, как бедные родственники.
— Милая парочка, — Давид показал на Аморе и Мортему.
— Вряд ли парочка, — сухо заметила она.
— Что за сухой скептицизм?
— К бракам здесь относятся по-особому. Ради сохранения священной крови и сильных наследников, способных биться с врагом, Боги могут иметь любовную связь только с Богами и Божествами, — сказала Адель, уперев руки в пояс. — К тому же Рай перенаселён, непозволительно, чтобы количество душ росло ввиду легкомысленных отношений.
— Как неромантично звучит…
— Неприукрашенная правда терпка.
— И порой несправедлива. Мортема хочет быть счастлива, но… ей не дают. Это издевательство над неотъемлемой частью души.
— Смотри-ка, выскочка у нас эксперт по делам любовным, — прищурилась она.
— А ты? — Давид бросил взгляд на Павлино, обхаживаемого слугами и врачом.
Адель уловила жест, хмыкнула и отвернулась.
— Длинный язык Цербера постарался, — бросила она.
— Правда, — шепнул пёс.
— Мы не похожи с этими двумя, — сказала Адель после непродолжительной паузы. — Был брак, симпатия, возможно, любовь, — если я верно помню её признаки с прошлой жизни. На правах старшего он помогал, подставлял плечо. Было скучно, обыденно и тихо, на что я никогда не жаловалась. Затем к скуке добавилась конкуренция. Я талантливей, потому быстро выросла в успешного бойца и поднялась по службе во дворе Цибуса, пока он безрезультатно топтался под предводительством Гая Мецената. Из-за привычек, от которых он упрямо не желал избавляться. Жестокий, грубый, прямолинейный стиль, этой кувалде в сердце было отведено больше места, чем мне. Она даже имя получила — Аполлион, греческое прозвище мифического демона Абаддона, — Адель вздохнула. — Он не прислушался ко мне, я перестала слушать его. С годами я пришла к выводу: мы просто не понимали друг друга.
Адель, возможно, впервые настолько широко распахнула сердце. Каких усилий ей это стоило? Или же она специально это сделала, чтобы немного облегчить груз на душе. Это не принципиально, когда откровения касались щекотливой и обидной темы любви.
— Не ожидал от тебя искренности по личным проблемам.
— Это вовсе не проблема, — парировала она. — И я спасла тебе жизнь, не забыл?
— Какая в этом связь?
— Мы с тобой стали немного ближе, хоть ты бесишь не меньше прежнего, — Адель посмотрела на него взглядом, ожидающего понимания.
Её исповедь действительно не была проблемой. Истинная проблема скрывалась там, где Адель вообще не искала. В ней самой. Она назвала Павлино грубым, его методы жестокими, ей не пришлась не по нраву кувалда. Но разве Адель была нежнее? Её пистолет не отличался утончённостью и грациозностью, если это так необходимо для инструментов убийства. Адель не считалась с чувствами других, действовала безжалостно и озверело. Адель без колебаний пустила пулю в лоб Тихомиру — это ли не жестоко?
Да и на Легион она взъелась явно не ради защиты Давида и Цербера. Её самолюбие было задето, на неё посмотрели так, как она привыкла смотреть на других. Адель ревностно отвергла сам зародыш мысли, что кто-то смеет окинуть её взглядом, который принадлежит только ей.
По схожей причине она прозвала Давида «выскочкой». Когда они встретились, он должен был сдаться и никак по-другому. Но он поступил так, как поступила бы она. Не сдался, сопротивлялся до последнего, попробовал силы. Он словно отражал её саму.
Это и взбесило Адель. Она ненавидела в людях то, что было в ней. Намеренно ли она скрывала свои уязвимости или прибегала к этому неосознанно? Давид посчитал, что в её окружении не нашлось смельчака, способного выложить правду, распутать клубок её внутренних противоречий. И именно это лишало её счастья.
Адель спасла ему жизнь, бросилась в Рай помогать. Он был в долгу перед ней. И в знак благодарности он пообещал себе поддержать её. Он обязательно поговорит с ней, даже под риском навлечь на себя гнев.
Но не сейчас. Сейчас важнее было одно — грядущий Форум и надвигающийся шторм.