Поля, укрытые соломой, сияли золотом. Горизонт растворялся в голубизне неба, как река, впадающая в море. Пахло влажной травой и спелыми яблоками, сбитыми и разбросанными вчерашним дождём. Часть из них пожелтела и потихоньку сгнивала, становясь кормом для муравьёв и остальных насекомых.
Под старой яблоней на пледе устроились Аморе и Мортема. Он опирался о ствол, жуя пшеничный колосок, а она села впереди, обняв колени, в бледно-розовых штанишках вместо привычного платья — по милому забавный выбор, который ей удивительно шёл. Её взор был направлен далеко вперёд, дышала тихо, почти не моргала, ловила пение ласточек над головами.
— Вы можете не защищать меня, — Мортема заметила, как он контролирует пространство рядом, прикрывая от соломы, которую подметал по полю ветерок, и всё чаще нёс сор прямо ей в лицо.
— Это равносильно призыву вырвать и растоптать сердце, — улыбнулся Аморе. — Время неспокойное, я не имею права не оберегать тебя.
— Простите…
— Тебе прощу я всё, даже кинжал в спину.
— Вы же знаете, я никогда так не поступлю.
— Знаю.
— Но на вашу спину целятся другие.
— Пусть целятся, — Аморе встал и подал ей руку. — Пройдёмся?
Мортема приняла помощь. Отряхнув плед от полевого мусора и аккуратно свернув его, она засунула в походный мешок.
— Я возьму, — Аморе перехватил его. — Негоже, чтобы такие нежные пальцы стирались о жёсткие лямки. Они созданы для поцелуев, а не мозолей.
— Не произносите вслух такие смущения, — Мортема отвернула взгляд к лесопосадке, возле которой паслось стадо коров.
— Здесь мы свободны от постороннего присмотра, — сказал Аморе.
Их горячие кисти цеплялись друг о друга, иногда они заходили дальше, до прикосновения плеч и почти незаметных поглаживаний.
— Я не прощу себя, если навлеку на вас проблемы, — Мортема продолжала противиться, но каждое мгновение уединения сближало их.
— Уже навлекла! Ты запретила одаривать тебя цветами и вкусностями, ты не желаешь слышать моих признаний и боишься принимать любовь. Я словно птица с перебитыми крыльями. Пылаю желанием возвыситься с тобой, но лишён права.
— Я подразумевала иную беду. Ту, что может прийти от врагов. Им нет дела до наших чувств.
Он замер:
— Наших чувств?
Мортема была неосторожна в словах. Она почти призналась, почти открыто озвучила мечты Аморе. Безусловно, ему хотелось услышать продолжение, хотелось выпытать ответ. Но он не стал давить на возлюбленную. Когда-нибудь она точно будет свободна в своих высказываниях. Не сейчас.
Они медленно направлялись к городу, а слева по дороге за ними следовала колесница. Солнце близилось к наивысшей точке небосклона. От ближайших имений на горизонте доносились праздные звуки, свидетельствующие о скором начале «Бронзовой оливы».
— Враги… — Аморе прервал тишину между ними. — Не мог я помыслить, что Рай окажется в столь затруднительном положении. Мне претит слежка за ближними, претит обвинять тех, с кем придётся стоять в одном ряду, когда на нас хлынут полчища Гончих. Но есть ли более… правильный путь?
— Сомнения излишни, мой господин. Вы делаете благо. Однако…
— Да?
— Стоит ли посвятить вторую половину Великой десятки в причины охоты за Цербером и его сосудом?
— В молчании оппонентов есть свои преимущества. Оно нервирует, истязает Богов и старейшин незнанием, — Аморе схватил Мортему за плечо и оттянул к себе, уберегая от ямы под ногами. — Едва ли им нравится оставаться в стороне, когда происходят перемены. Это точно не прибавляет симпатии к Цибусу и его братии.
— Мы можем склонить эту симпатию к себе, если расскажем.
— Пожалуй, торопливость ни к чему. Боги противятся, когда их тычут носом и когда обличают их несущественную значимость. Прежде всего, выведаю их мнение, продемонстрирую свою заинтересованность в их помощи. Да, лучше пусть они увидят своими глазами, чем услышат от меня.
Аморе и Мортема предпочли прогулку продолжению разговора. Удавалось нечасто вот так уйти от всего: от дел, интриг, взглядов, от титула Бога желаний. На несколько часов всё стало ненужным. Все проблемы, находившиеся на расстоянии многих километров, казались недостижимыми. И Аморе совсем не стремился их догонять. Напротив, он замедлял шаг, любовался Мортемой, которая по-детски гонялась за бабочками и с интересом разглядывала ближайшие просторы. Порой он забывал, что за ней, незаменимой служанкой имения, за мудрым советником и другом, скрывалась душа девушки с самыми обычными желаниями и потребностями.
Глядя на неё, Аморе всё сильнее убеждался в необходимости приобрести небольшой участок в лесной глуши, построить там уютный домик. В изоляции от осуждающих взглядов, в свободе от трудоёмкой работы по имению. Мортема могла бы ни о чём не беспокоиться, заниматься любимой пасекой, собирать ягоды для варенья или лежать целыми днями на лужайке. А он наблюдал бы за ней, делал массаж головы, смеялся с её домашнего прикида. «Объятия твои усыпляют. Тону и стону в них, задыхаюсь. Я умираю, падаю, не переживай, предсмертные чувства к тебе окрыляют. Кончики пальцев обводят лицо, горло стесняют, на струнах сердца играют — я тобой восхищаюсь. Лучи пылающего лица опаляют, а после, как пепел в руке, рассыпаюсь. Я Бог – а ты всё. Жизнь, смерть, тёплые цепи».
Это были мечты.
Сигнал горна пробрался и выдернул его из грёз в реальность. Прощай, поле, прощай, запах скошенной пшеницы, прощай тишина. Свидание закончилось. Аморе и Мортеме пришлось сесть в колесницу и поехать в город. По пути с ними ровнялись дилижансы, вдоль дороги шли толпы. Рай кучковался и потоком стекался к облицованному травертином многоярусному стадиону за Форумом. Подавляющую часть года это место использовалось как амфитеатр, на котором ставили шикарные развлекательные представления. Ракуго, балет, пантомимика, опера, мюзиклы, кабуки, комедийные выступления — всё это играло под овации Богов, и скучать в колизее не приходилось. Однако главным шоу, ожидаемым и почитаемым, был бойцовский турнир «Бронзовая олива».
Только десять дней в году Рай мог лицезреть мастерство лучших воинов без каких-либо правил. Бойцы не ограничивались ни временем, ни силой, ни способами сражения. На арене могли появиться и Великие Боги, и простые души. Для первых это был способ поразвлечься, похвастать своей силой, отработать затупившие навыки, а для вторых же «Бронзовая олива» превращалась в главное испытание, первым трамплином на пути к продвижению по иерархии. История знала несколько прецедентов, когда ничем не примечательные души заявляли о себе с первых же раундов и тут же попадали в милость своих господ.
Однако скрасить досуг было второстепенной причиной визита Аморе на стадион. В первую очередь он прибыл, чтобы подняться в ложу, которую занимала Майя со своей свитой.
Как и обычно, они окружали её по оба плеча, нашёптывали на ухо. Она слушала вполуха, изредка кивала, указывала пальцем на арену и получала быстрые, услужливые ответы. Сегодня Богиня лжи и обмана предпочла принарядиться в сатиновое красное платье, а лисьи волосы спрятала под перьевой шляпой. Она взывала к вниманию, кричала всем видом: «Любуйтесь же мной, не сводите глаз». Этот инфантильный образ служил отличной стратегией, за которой она пряталась.
— Госпожа Майя! — Аморе поприветствовал её. — Позволите составить вам компанию?
— Бог желания, — она недоверчиво кивнула в ответ. — Присаживайтесь, если хотите.
Едва Аморе занять место, как её советники снова присели на уши.
— Предупреждаю, — сказала Майя, не поворачивая головы, — я не стану инструментом в ваших разборках. Это плохо, очень плохо для меня. Предпочту насладиться шоу.
— У меня нет намерений склонять вас на чью-либо сторону. Ведь я бы это сделал раньше, зачем портить праздник таким поводом?
— Тогда что вам нужно? Вы замёрзли от пустоты вашей ложи? Не думала, что Бог желания стесняется одиночества.
— Ох! — театрально протянул Аморе. — Невыносимо наблюдать за культовыми побоищами без возможности обсудить их. Говорят, Адад в этот раз пропускает.
— Странно… Но так даже лучше. Его грубый стиль не меняется и давно приелся. Думаю, он сам уже утомился.
— В этом ль причина?
Майя одарила его выпытывающим взглядом, за которым последовала очередная консультация с помощниками. Это был не признак её слабости и несамостоятельности, она просто чрезмерно заботилась о последствиях своих решений и слов. А ещё использовала это для манипуляции.
С Аморе такой обман не работал. Он видел Майю насквозь, но продолжал играть по её правилам.
— А вы, почему вы никогда не участвуете? — поинтересовалась она.
— Я не столь силён, чтобы развлечь зрителя.
— Плохо. Очень плохо! — Майя махнула и отвернулась лицом к арене. — Ложь вам не идёт.
— Это не ложь, а скромность.
— Намеренно выставляемая скромность — есть ложь. Притворная кроткость в надежде на внимание или лестные слова — ложь не только всем, но и себе.
— Мудро. Ваша логика мне импонирует.
— Так вы не только скромник, но и льстец? — Майя закрыла веером рот и нос, оставив лишь сощуренные кофейные глаза. — Сбросьте маску и говорите уже, зачем присоединились ко мне.
Вместо ответа Богиня лжи и обмана услышала взрыв ликующих трибун, отреагировавших на Марса, который поднялся и помахал им. Над стадионом распустились фейерверки, а арену засыпало конфетти. Зрители подбрасывали белые и красные шарфы, чокались кувшинами с напитками и кричали во весь голос, заглушая симфонию открытия праздника.
Император-Бог осадил людей стуком посоха. Вслед за этим по арене пошли барабанщики, им подыгрывали скрипачи. Последним элементом оркестра были введены трубачи на разодетых и отбивающих чечётку лошадях. Музыка ускорялась, ускорялись и лошади. Играющие инструменты сверкали, пот стекал ручьём со лбов и падал на дрожащую землю. Громкость росла, люди больше не слышали собственного голоса.
А потом оркестр, достигнув апогея звучания, резко оборвался. Пауза, секундное безмолвие. А после — трибуны вновь не взревели. Выступление музыкантов удалось, но зрители жаждали хлеба и зрелищ. И после короткой вступительной речи Марса они получили перед собой первую турнирную пару.
Одним из них был новичок, одетый в простенькие тряпки без какой-либо брони. На ремне он закрепил свитки бумаги и миниатюрный кинжал, с помощью которого, вероятней всего, намеревался пускать себе кровь для подчинения Частицы. Лицо его было сосредоточено, поза напружиненная. Как только услышал от арбитра «Начали», он рванул на соперника.
Тот ждал его, опершись на кувалду. В отличие от новичка, на нём был нагрудник с надписью «Cultura et Sapientia»[1], забинтованная шея, наручи, сапоги по колено. Он не спешил поднимать оружие, оценивающе глядел из-под высокого лба, выпячивая нижнюю губу.
Сближение произошло быстро. Кувалда так и осталась нетронутой — соперники сцепились в рукопашной. Новичок был активен: молотил руками, пытался подсечь, кидал пыль в лицо, перемещался по всей арене. Похоже, они намеренно вели бой на бегу, рисуя круг почёта для трибун.
— Почему он не воспользовался молотом? — спросила Майя.
— Госпожа, это Павлино, офицер из личной гвардии Гая Мецената, один из лучших, — тут же подал голос один из её приближённых, склонившись ближе, чтобы его слова не затерялись в шуме.
— Да? И что?
— Вы не слышали о нём? — спросил Аморе.
— Наши боевые ряды состоят из сотен тысяч голов. Неужели я могу запомнить всех, — выдохнула она.
— Разумеется… Павлино славен жестокими манерами. Если он поднимает кувалду, значит, положение врага бедственное.
— Взялся биться — бейся в полную силу. Это не только акт уважения к сопернику, но и к собственной мощи, к мастерам, что тебя обучали, и к самой идее силы. Игра в поддавки к добру не приведёт. Ну, таково мнение не искушённой сотнями сражений. Ваш опыт, Бог желания, может говорить о другом.
— Наоборот, я бы сказал, что ваши слова справедливы. Просто думаю, что Павлино не поддаётся. Скорее, он твёрдо уверен в своих силах и не сыскал необходимость показать максимум.
На арене, между тем, новичок, несмотря на очевидную неравность, оказался не из тех, кто сдаётся без попытки. После очередного неудачного выпада ближнего боя он отпрыгнул на дистанцию в десять шагов и снял с ремня кинжал и свитки. Первым дело он подчинил воздух и создал режущие потоки, направлявшиеся к Павлино. Тот увернулся, но ему сразу же пришлось отбиваться от песчаных пик, выстреливающих из земли подобно дротикам.
— О-о-о, — удивилась Майя. — Двойное подчинение… А он хорош.
— Согласен, неплохо для дебютанта.
— Кажется, вы недооцениваете не только себя, но и его. Он вас не впечатлил? По вашему мнению, этот парнишка недостоин нашего предложения? Или я что-то упускаю?
— Нет, вы правильно подметили его сильную сторону.
— И снова угождаете мне. Скажите уже, наконец, чего вам нужно?
— Как хотите, — Аморе сел, слегка повернувшись к Майе и уложив посох на бёдра. Периферийным зрением он наблюдал за боем, но больше сосредоточился на собеседнице. — Я не соврал, когда сказал, что не вынашиваю в себе цель вас заманивать или склонять. Но я хотел бы узнать ваше мнение. Без давления Форума, без лишних ушей. Что вы думаете о плетущейся паутине вокруг Цербера?
— На последних заседаниях я исчерпывающе раскрыла свою позицию. Даже нечего добавить.
— Вы отказываетесь судить без знания сути его вины — правильно ли я помню?
— Именно так.
— Вас не беспокоит скрытность процесса? Будто бы нас отталкивают в последние ряды, пока кто-то передвигает фигуры на доске под названием «Троецарствие»?
— Кто-то? Намекаете, что за всем стоит не Цибус и Марс?
Аморе взглянул на ложу Императора-Бога. В ней, окружённые цветами, веерами, едой и напитками, восседали Цибус, и Мэгги, и Цай-Шэнь. Не хватало лишь Адада и главного дирижёра, чьи пальцы мастерски управляли ими. За последний месяц Аморе удалось вычислить Мифов Эмму, Рарога и Марену в качестве основных пособников, но наверняка были и другие. А главный, их покровитель, продолжал по неизвестной причине маскироваться в тенях. Он не выглянул ни после внезапного побега Цербера, ни после тщательных проверок Великих Богов. Ему настолько была важна анонимность или это просто мера предосторожности, чтобы не раскрывать умысел?
Нужен был импульс покрупнее, чтобы выманить его. Но Аморе пока не придумал, с помощью какого инструмента это реализовать, чтобы не подставиться самому и не нагнать проблем для близких.
Его размышления прервал всплеск трибун. В бою Павлино произошёл перелом. Он, наконец, подхватил кувалду и, несмотря на стремительные атаки новичка, с поразительной ловкостью сблизился, резко ударил рукоятью в живот, склонив противника, и занёс молот над головой — остановив его всего в миллиметре от затылка. Этот бой окончился закономерной победой Павлино, но новичок не проиграл, потому что выжил.
— Помните территориальный спор Цибуса с его соседями? — спокойно продолжил Аморе. — Или закон, ограничивающий количество высших слуг? Короткие вспышки восстаний у Северных и Южных врат тоже кажутся странными.
— На заседаниях вы почти всегда выглядите отрешённым, будто вам нисколько не интересно.
— Ошибаетесь. Я очень внимателен. И скрупулёзно подхожу к изучениям всех дел. Посему и обратил внимания на общую нить, пронизывающую прошлые заседания и нынешние.
Майя получила очередную порцию наставлений и консультаций от своей свиты. Они колдовали на ухо, она в ответ кивала, поддакивала, иногда уточняла.
— Считаете, что за всем стоит кто-то один? — спросила она.
— Я не могу утверждать, — сказал Аморе, — но убеждён, что тот, кто инициировал охоту на Цербера, всё ещё не показал своего лица. И чем дольше он скрывается, тем меньше у меня доверия ко всему процессу. Меня это поражает и несколько раздражает. Налицо полнейшая пренебрежительность. Однако… Мне кое-что стало известно. Кое-что не внушающее оптимизма. На самом деле я пришёл не только пресытить любопытство, но и попросить.
— Сейчас вы напоминаете сторону, с которой сами боретесь. Говорите прямо, или утратите мою поддержку, — Майя деловито замахала веером.
— Рассказать о догадках — подставить вас, чего я не желаю. Я лишь прошу: когда наступит момент, оставайтесь беспристрастны. Это всё, чего я хочу. Не поддержки. Не согласия. Только честности.
— А если моя честность будет не в вашу пользу?
— Так тому и быть, — Аморе сложил ладони вместе. — Видите ли, я хочу помешать не из принципа или нелюбви к определённым Богам. Цель моя — добиться прозрачности и справедливости, чтобы Форум был не пародией на совет и чтобы власть в Рае была в равновесии. Править должна Великая десятка, а не выдуманная пятёрка по интересам. Тем более та, где лидер прячется за спинами. Если кардинал раскроет план, и он мне придётся по нраву, то на сей раз я подниму руку без притворства. И вас попрошу последовать моему примеру.
Майя похлопала ресницами, на лбу под шляпой появились штрихи морщинок, язык скользнул по губам, стирая с уголка яркую помаду. Толпа возбудилась началом второго поединка, но её это не заботило. Похоже, она переместилась вместе с Аморе в пустой амбар на окраине Рая, где были только они и никого более. Хорошенько обдумывала, отсеивала все вероятные риски и уловки. Как Богиня лжи и обмана она ценила правду, лелеяла её. Чужое заигрывание с правдой были для неё критической отметкой.
— Плохо, — пробормотала она, возвратившись в ложу. — Очень плохо, что у кого-то родились мысли об этом, я уже не говорю за действия. Если это так, то я, несомненно, против. Хорошо! Будет по-вашему, Бог желания.
— Прекрасно, — Аморе взял посох и встал. — Я жду от вас честности. Смотрите внимательно, не сводите взгляда с будущих событий. Совсем скоро вы увидите. Мы увидим. И решим судьбу.
[1] Культура и мудрость