Какое-то время спустя.
Райская погода одинаково комфортная почти весь год. Тепло, лёгкий ветерок колышет листья, луна мягко освещает путь тёмными ночами, солнце ласкает растения, чтобы они постоянно улыбались и пахли. Земля здесь плодородная, влагу она вбирает не с неба, а с подземных рек, которые протекают от края до края. С Востока на Запад у Рая нет границ или есть, но до них никто никогда не добирался. Даже Боги.
На Юге и Севере же предел существовал. Это были махонькие городки, выстроенные вокруг Южных врат, — дороги в Чистилище и Ад, — и Северных врат, соединяющих Рай с Земным миром. Всё пространство между ними принадлежало Богам и Божествам, чьи имения стелились один за другим. Золотистые поля, виноградники, благоухающие цветочные сады, дворцы с высоченными скульптурами, деревянные хибары, мраморные хоромы — земли Рая сияли разнообразием. И по ним разгуливали муравьи — человеческие души. Маленькие, слабее, чем их господа, но не менее важные. Ведь Боги родились от их веры. А Боги, в свою очередь, взяли на себя обязательства оберега от Апокалипсиса.
Зло тихо таилось за райским блаженством. Покой, вкусная еда, кров, мечтательные посиделки возле пруда под пение птиц в любой момент могли смениться на погибель и разруху. Очередная из тысячи войн могла нанести визит и забрать за собой невинных. Она так делала множество раз, неисчислимое количество душ пали жертвами и навсегда впитались в саму суть Троецарствия.
И один раз в году небо Троецарствия выпускало накопившуюся скорбь и боль по погибшим. Разверзались хляби небесные. Дождь пускался даже в Аду, а в Чистилище из-за мороза не прекращался снег. К этому моменту все райские сады должны были быть убраны, урожай снят и укрыт в хранилищах, живность загнана в стойла. Люди прятались по домам и пережидали непогоду, а некоторые сбрасывали одежду, прыгали, танцевали и плакали вместе с ливнем. Наутро с первыми лучами дождь прекращался, а когда солнце всплывало в зенит, по всему Раю разносился горн, знаменующий церемонию открытия десятидневного фестиваля под названием «Бронзовая олива».
Но накануне, когда обрушивалась гроза, не все забивались по норкам в имениях. Сон в Раю откладывался. Особенно оживлённым местом были таверны в Вольном пантеоне — районе неподалёку от Форума, где в основном жили не желающие служить какому-то одному Богу или Божеству. От этого места веял своеобразный запах свободы, вид был хмурый, не такой вычурный и чистый, как у остального Рая. Здесь забывались в стакане алкоголя, веселелились в азартных играх, участвовали в уличных боях или обзаводились редкими вещицами.
В этот ненастный вечер, в одну из таверн Вольного пантеона, притянуло и Павлино. Он сидел за барной стойкой, потягивал любимое апельсиновое пиво и слушал горемык, жалующихся на тяготы судьбы.
— Повторить? — спросил бармен по имени Гасп, улыбчивый, с лицом, будто бы всегда слушающим анекдот.
— Да, — коротко ответил Павлино и подвинул бокал.
Гасп поднял спичечными руками кувшин, выдернул пробку и бережно заполнил бокал янтарной жидкостью. Далее он порезал апельсин на дольки, оторвал несколько пучков мяты, и вместе с пивом всё выложил на доску. В этом и был секрет подачи апельсинового пива, который подкупал Павлино наведываться в «Клык белки», а не шастать по Вольному пантеоне в попытке пристроиться в приличное место.
— Хрустящий! — бармена уже подзывал порядком выпивший лохматый мужчина. — Плесни-ка нам ещё по одной.
Предвкушая вкус свежего пойла, он застучал пальцами, и свистом запел задорную мелодию. С угла таверны заголосили нетерпеливые собутыльники, ему пришлось укрощать их помахиванием и кривой улыбкой. А потом пьянчуга заметил Павлино.
— О! Ты давно тут сидишь? — подошёл он покачиваясь.
— Часа два, — не глядя, ответил Павлино.
— Прости, друг. Не заметил…
— Бывает.
— Отличный сегодня вечерочек! Мы с друганами ещё парочку кругов оформим и поскачем в Геенну, там сегодня отменные танцы намечаются. Не пойдёшь?
— Нет.
— Жа-а-аль, ты нам бы не помешал. Что... Опять шмурдяк лакаешь? — лохматый показал на доску.
Павлино скосил глаза на кувалду, прислонённую к бедру.
— Всё, всё, — лохматый выставил ладони и отступил. — Не мешаю, не мешаю…
Вскоре Гасп выставил ему напитки, тот жадно схватил поднос и убежал к своему столу.
Входная дверь хлопнула. Плотная Частица сжала пространство внутри таверны. Звон утвари заглушился, голоса ослабли, люди любопытно обернулись.
Хлюпающие шаги направились не к пустым столам, а прямо к барной стойке. Вполглаза Павлино увидел бледного цвета промокший плащ и торчащий нос из-под капюшона. Новоприбывший скользнул на высокий табурет, капли дождя стекали с краёв ткани.
— Доброго здоровья! — спина бармена устало изогнулась под давлением. — Рады видеть вас в «Клыке белке». Что пожелаете?
— Воды, пожалуйста.
Ответ сбил Гаспа с толку. Вода здесь была расходным материалом, сырьём для напитков, но никак не предпочтением.
— Простите? — переспросил он с виноватой улыбкой.
— Воды, обычной воды. Я ненадолго.
— Как пожелаете… — бармен быстро исполнил заказ и нырнул под стойку, занявшись заготовками.
— Не подскажите? — голос под капюшоном был подрагивающий, будто человеку нездоровилось или было холодно. Это остро резонировало с уверенной аурой, с которой он вошёл, но быстро подавил, разредив воздух таверны. — Я ищу одного… Мифа. Слышал, он бывал здесь.
— Мифа?
— Да. Мне сказали, вы знакомы с Эммой.
— Эммой? — удивлённо переспросил бармен.
Павлино всё больше отвлекался от апельсинового пива и закусок, чтобы подслушать разговор. Его удивляла скрытая сила незнакомца и его серые громоздкие ботинки, выбивавшиеся из райской моды. Но ещё больше его насторожило лукавство Гаспа. Этот мужичок был до простоты добродушным человеком, не способным ни на что, кроме как наполнять бокалы.
— Не знаете такого?
— Нет, — Гасп изображал бурную деятельность, сортируя воронки, половники и ножи. — Без понятия.
— Меня уверили, он здесь бывает каждую субботу.
Павлино неоднократно свидетельствовал разговоры Эммы с Рарогом и Мареной поодиночке или компанией. Они никому не мешали, тихо переговаривались в уголке, пили в меру и никогда не буянили. Словом, не делали лишнего, что привлекло бы внимание безучастного Павлино. А вот фальшь Гаспа и конкретный интерес незнакомца въелись в уши.
— У меня к нему срочное дело. Вернее, выгодное предложение.
— Очень жаль, — Гасп укрыл грудь ладонью и чуть поклонился. — Возможно, искомый вами наведывается сюда не в мою смену… Или вы ошиблись баром. Попытайте удачу в соседних заведениях.
Незнакомец взял стакан. Глотки его были глубокими, солидными, будто он вернулся с жатвы. Гасп пялился на это зрелище с опаской, худощавая рука задрожала. Когда стакан был поставлен на стойку, бармен аж подпрыгнул.
— Жаль, — сказал незнакомец. — Я рос в окружении патологических болтунов. Их слова напоминали сахарную вату. На вкус сладкие, но быстро таяли и оставляли пустоту. Меня этим кормили с детства. Настолько часто, что организм привык к яду. Я научился очищать их слова от скорлупы и находить в них истину. Знаете как?
Гасп покачал головой. Лицо побелело, его выраженный кадык прыгал от напряжения. Ещё самую малость, и бармен сдастся.
— Глаза? Нет, — протянул незнакомец. — Взгляд — ловкий инструмент мошенников. Умельцу не составит труда его подделать. Можно оценивать движения рук, ног, мимику, всё в совокупности, но это всегда ситуативно. Так что же за фокус я выучил?
Гасп отшагнул и врезался в стеллаж. Оттуда попадали вилки, ложки, ёмкости для напитков.
— В самом деле, дорогой гость! — простонал Гасп. — Я сейчас захлебнусь в голубом море ваших глаз! Повторюсь, Эмма не обслуживается здесь. Загляните в «Сантьяго» или «Амброзию». Точно! В «Амброзии» битком Мифов, там и спросите.
— Эй, Гасп! — послышалось от одного из столов. — Всё в порядке?
Бармен вымучил улыбку, успокаивая посетителей. Он врал, чем загонял себя в крайне щепетильное положение перед довольно непростым незнакомцем. Но Гаспу уж точно не хотелось, чтобы в его заведении началась потасовка. Ложь ценою состояния таверны — это полнейшая глупость, и он это понимал.
Человек в капюшоне тоже не горел желанием светить лицом и ввязываться в драку, хоть он и выглядел способным позаботиться о своей безопасности и выбить правду из осинового листочка перед ним. Или он был не осведомлён о смягчённом законе в Вольном пантеоне. Грызня на рынках, пьяные драки в тавернах и дуэли между конфликтующими — это почти что классика здешних мест.
— Я научился отличать правду ото лжи по стуку в груди. Бам…Бам…Бам… Правда. Бам, бам, бам, бам. Пытается надурить. Спасибо за воду, — незнакомец выложил монеты из кармана, встал и пошёл к выходу. Шаги его мощной подошвы метали стрелами в пыльные картины на стенах, в столы и светильники, а хлопок дверью превратился в его финальный аккорд.
Гасп облегчённо выдохнул, смёл монеты в мешочек и начал судорожно поднимать упавшие вещи. Он не только складывал их на место, но и пытался оттереть их от несуществующей грязи. Охал и ахал:
— Странный тип, не правда ли?
Павлино увернулся от вопроса, вернувшись к пиву. После чего он собрал пшеничного оттенка волосы в хвост, затянул лямки кожаных наручей, вправил бордовые полосатые штанины в сапоги. Он заботился о внешности почти по церемониальному, словно собирался на бой. Но бой его был завтра, почти на открытии «Бронзовой оливы».
— Странный, да? — переспросил Гасп, нависая над деревянной стойкой.
— Не знаю.
— Точно, точно. И ра за воду насыпал больше положенного и странно допытывался. Говорю ему одно, а он по кругу. Ну сколько можно? Ещё бы минуту, и я бы его прогнал.
— Безразлично, — Павлино прожевал дольку апельсина вместе с кожурой.
— Что за странные «бам, бам, бам», — Гасп подтёр нос. — С прибабахом! В «Сантьяго» мигом пояснят, как себя вести. Откуда такой взялся? Небось золотой мальчик какого-то Бога-воображалы.
Он был славным малым, пока не открыл рот и не заврался. Угроза приставила к его шее остриё меча, и он тут же проявил свой стержень. А как только она миновала, плечи выровнялись, голосовые связки больше не дребезжали, глаза не искали убежища.
— Ты как, надрал бы ему зад?
— За что?
— Как за что? Пристал ко мне, ещё чуток и пытать бы начал!
— «Бы»… Не люблю рассуждать о «бы».
— Перестань! — отмахнулся Гасп. — Нужно же думать наперёд, чтобы не вляпаться по дурному. Эх! Тебе как, налить ещё?
— Нет.
Павлино прикончил пиво, доел закуску и встал.
— Рановато ты сегодня. Неужто завтра выступаешь?
— Выступаю, — сухо ответил он, перебирая пальцами по рукояти кувалды.
Гаспу сегодня улыбнулось счастье, отчего он ослеп. Не увидел, что дискредитировал себя, что своей мнимой смелостью начал докучать. Павлино осознал, что апельсиновое пиво вдруг скисло, необычная подача надоела, посторонние голоса стали неудобно громкими. Он был не прочь посидеть подольше, но заёрзал на стуле от неуюта. Расплатившись, он покинул «Клык белки».
Укутавшись в плащ и закинув кувалду на плечо, Павлино пошлёпал по лужам. На домах покачивались масляные лампы в стекле, ливень отбивал парусиновые навесы, мимо проезжали повозки, доставляющих домой окосевших и потерявших самостоятельность. По улицам плыли стайки голосистых гуляк, и сегодня стража смотрела на них сквозь пальцы. Но некоторые всё-таки перегибали и попадали под гнев кнута.
Возле стен имения Тутанхамона под незакрытой беседкой ворковала парочка влюблённых. Их руки сцепились, кончики носов мягко касались друг друга, а губы не сливались до последнего. Они боролись с желанием поцеловаться, боялись преступить черту. В Раю браки разрешались только между Богами и Божествами. Простые души имели право создать пару лишь с позволения их господ. Исключением были родственные души, отыскавшие в Раю супругов из прежней жизни. Если их чувства не увяли и воспоминания сохранялись, тогда их ждало благословение. Случалось это крайне редко. В основном же большинству приходилось прятаться по углам, чтобы не раскрывать запретную связь.
Бывали и случаи, когда семейные узы разрывались, и души расходились. Павлино постигла эта участь. Его жена — жертва Первой мировой войны, санитарка с изломанной судьбой, получившая осколок в грудь и впавшая в кому. Для смертного это означает одно — ей пришлось купаться в крови Мира битв, чтобы отыскать выход и продолжить жить. Она не справилась. Цепи, связывающие её с Земным миром, устали и разломались. Так, она попала в Рай, где впоследствии встретилась с Павлино.
Они не влюбились по-настоящему, а просто искали умиротворение друг в друге. Но Павлино не дал ей этого, не избавил её от кошмаров, возвращавших к европейским окопам, которые вспахивались артиллерийскими снарядами. Её грустные глаза навсегда запечатали картинку разлетающихся внутренностей близкого человека. Она кричала, глядя на это, а потом вскакивала с кровати и марала постельное кровью искусанных губ.
Травму усугублял опыт Мира битв. Говорят, там повсюду слышен лязг скрещивания клинков, вопль израненных людей, воздух пропитан металлическим дыханием смерти. Каждую секунду в Мире битв кто-то умирает, а кто-то продолжает борьбу. Такова двойная цена за возможность выйти из комы и вернуться к жизни.
Жена Павлино не прошла это испытание, но обрела навыки к выживанию и талант к прогрессу. В Раю она начала быстро набирать силу, а вместе с силой у неё появилась замкнутость, зацикливание на себе. Её грустные глаза отдалялись в поисках защиты.
Павлино не смог стать для них спиной, где они могли спрятаться. Он не уменьшил печаль от прошлой жизни, не облегчил боль от воспоминаний из Мира битв. Невольно он подтолкнул жену к самостоятельным поискам покоя, что стало началом конца их брака. Со временем они перестали делить ложе, она пошла на службу в другое имение, даже интимное общение в беседке было больше не чем-то естественным, а чем-то смущающим. Павлино так и не нашёл лекарство, недуг жены оказался выше его власти.
Сотни ночей понадобились, чтобы привыкнуть к одиночеству. Хотя его спящий организм продолжал вслушиваться в каждый шорох, пытаясь не упустить момент, когда наступит очередной приступ кошмара души, лежащей рядом. От этой привычки он не избавился.
Павлино прошёл мимо беседки в стороне. Было бы обидным, если бы из-за его вторжения влюблённая пара разъединила руки и стала осторожничать. Он верил в них. Мало шансов, что райские устои не разрушат их любовь, но он всё же надеялся на чудо. На то чудо, что не снизошло к нему и его жене.
Дойдя до имения, являвшееся его местом службы и обитания, он тихо проскользнул через калитку. Справа возле изящно вылепленного фонтана собрались слуги, как и обычно, жующие различные сплетни. Павлино ступил под навес, снял капюшон и потопал по деревянным половицам к своей комнате. Одна из дверей на пути отворилась, из неё показался Евгений, один из главных обитателей имения.
— Доброго вечера, Павлино! — с лёгким поклоном произнёс он.
— Доброго.
— Из Вольного пантеона дорогу держишь?
— Ага.
— Надеюсь, отдохнул на славу. Я распорядился, чтоб завтра с утра тебе заготовили купальню, перемяли кости на лечебном массаже и снарядили лучшей экипировкой. Не все смогут лично поддержать, но поверь, двор гордится таким воином.
— Ты распорядился, или господин?
— Ах… поймал, — Евгений улыбнулся. — Господин Гай Меценат не любит открыто авторствовать широкими жестами.
— Да… Спасибо, Евгений. Приятно, когда спина прикрыта.
— Доброй ночи.
— И тебе, — Павлино продолжил путь.
Войдя в комнату, он растворился в её душном беззвучии. Кувалда упала на привычное место у двери, мокрый плащ отправился на сушку возле окна, а штаны и туника были аккуратно сложены на стуле рядом с кроватью. Свеча на тумбе зажглась, озарив несчастное отражение в зеркале. Усталому виду требовался не лечебный массаж, а комплексная реабилитация. Или душа, с которой можно поделиться накопившимися переживаниями, усталостью от рутины, ноющими мозолями от рукояти балды, чей боёк убил тысячи существ.
Но в комнате были лишь пляшущие тени на стенах. Они тоже слушали, но не внимали. Их ограниченная остатком воска жизнь напоминала запертых в клетках диких животных. Вынужденные очевидцы домашней убогости — таков их удел.
Павлино побрился, охладил затылок влажным полотенцем. Ему стоило открыть дверь и рвануть на улицу, промокнуть до нитки и смыть с себя всё лишнее. Но вместо этого он зажал огонь пальцами, потушил свечу, освободив теней из плена. Он лёг на кровать, сцепил руки под головой.
На улице лил дождь, в груди зудело предвкушение завтрашнего дня, в комнате звенела тьма, в голове звучал странный разговор незнакомца с Гаспом.
Так, Павлино и заснул.