После Форума Давид проветривал голову. Её пытались захватить сразу два войска: Боги своими недобрыми умыслами, и беспокойные мысли, созданные собственным мозгом и разросшиеся до чудовищного гула. Гул, который усиливался эхом пустой комнаты под названием «новый внутренний мир Давида». Ощущение было такое, словно эту комнату отодрали ядовитыми чистящими средствами, оставив одни стены.
Он никогда не ставил перед собой грандиозных целей, не мечтал о подвигах или бессмертии. Его задачи сводились к простоте: разобраться в тайне той ночи, помогать сестре и родственникам, построить хижину, связывающую любителей мистики. Мало-помалу он пробирался через жизненные дебри.
Но встреча с Богами всё перевернула. Она ответила на вопрос о смерти родителей и заранее раскрыла концовку, которая ждёт Давида. Когда знаешь, каков итог жизни, можно ли её продолжать в прежнем темпе? Через семь лет он умрёт, оставив сестру в сложном и опасном мире. Умрёт, так и не построив хижину. Какова будет смерть: мучительна или незаметна? Он будет кричать в огне, как Проклятья, или спокойно закроет глаза и никогда более их не откроет?
Давид брёл по площадям, улицам и проспектам, как по облакам. Он витал, а не делал твёрдые шаги. Звуки внешнего мира не волновали, жара уже не казалась знойной, запахи проникали в нос, но ничего не пробуждали внутри.
— Ну впрямь расклеился! — а вот голос Цербера, как и всегда, был громкими и выразительный. — Заскочи в таверну и утопи грусть в медовухе. Великий и могучий Цербер знает одно местечко, где нальют задарма. Не тянет пить? Поковыляли тогда в мясную лавку в южном Вольном пантеоне, колбаски там отменные. Неохота есть, так двинем на стадион, поглазеем на местные драки. Далеко нам уходить запретили, так, малец, призвал бы к Южным вратам сбегать. В тамошней пекарне удивительные фруктовые печенья.
— Ты всё время врал? Знал, что я избранник Жизни, и молчал!
— Не бузи, малец! Не всё время. Наверняка видеть в человеке Жизнь или Смерть способны исключительно Великие. А мне прояснилась природа твоего запаха не сразу. Когда разнюхал твою сестрицу, вот тогда я понял.
— И промолчал! Нет! Увильнул от ответа, когда я догадался!
— Завязывай горланить, народ шарахается, — Цербер зевнул. — Ну, рассказал бы, и что? Большинство из тех, что узнают свой приговор, морально помирают прежде времени.
— Большинство… То Божество сказало, что обычно ты объясняешь. Что объясняешь? Я не первый… Не первый твой сосуд, который избран Жизнью?
— Не первый, — быстро ответил пёс. — Бывало, наталкивался и грешно соблазнялся манящим запахом. Подобно тебе, страх к миру им был чужд. Но от моего голоса и лика у них поджилки тряслись. Не в ладах я с ними был. Совру, конечно, если назову их бездарностями. Кое-кто умудрился освоить полную трансформацию церберием. Но они были глупцами: считали силу игрушкой, не понимали цены страха. Бездумно бросались в бой, не видели дальше носа, а у некоторых голова кружилась от выпавшего дара по имени Цербер. В общем, выеденного яйца не стоили, зря только время убивал. Перед тем как покинуть их тела, я рассказывал им о Жизни и Смерти. Это меньшее из благородств из жалости, что я мог сделать для них. А с наступлением часа их смерти я разведывал, что же с ними стало. Лишь один встретил смерть вовремя.
— Мне тоже собирался рассказать на прощанье?
— Нет.
— Почему?
— Ты, малец, даже не пискнул, завидев меня. Поперву подумал: шокирован вусмерть. А вот после заварушки в том парке убедился: ты будто создан для Мифического мира. Случай с Кикиморой, конечно, малость омрачил впечатление. Уже списал тебя в дураки. Но что было после, окончательно завоевало моё внимание. Имею в виду ту голубку, покалеченную из-за тебя.
— Спасибо за напоминание, — буркнул Давид, поворачивая за угол. Он продолжал идти бесцельно, по наитию.
— Справился тогда без скулежа и самобичевания, осознал, что ты не всемогущ. В отличие от многих сосудов, ты не гордый воображала, а трезвый реалист. Пусть и с изъянами. Один из них, к слову, не даст тебе покоя до самой смерти, малец. В твоих извилинах укоренилось чувство вины за гибель родителей и увечья сестрицы. Жалеешь, что не остановил их тогда, жалеешь, что не разбился вместе с ними. Ищешь, как бы себя покарать: не принимаешь наследство, корячишься на убогих работёнках, ограждаешься от людей и запираешь чувства. Принимая убогости сестры за свои, жертвуешь всем на семь лет раньше положенного.
— Отличный психоанализ, Цербер. Что насчёт тебя? Интуиция подсказывает, неспроста тебя притягивает запах смертников. Вселяешь в них, питаешься их эмоциями, — Давид резко остановился и посмотрел на дорогу. Два хромых старика тащили тяжёлую телегу с мешками. — Нравится их убогость? Они умирают, а ты топишь грусть в медовухе. Да?
— Поязви-поязви, — хмыкнул Цербер. — Что собираешься делать, скажи на милость? Ты не в состоянии посвятить всю жизнь слепой сестрице. Всё! Твоя песенка совсем скоро будет спета.
— Чего ты добиваешься, глупый пёс?
— Выбор у тебя прост, без излишеств. Аморе наверняка разгребёт проблемы, тебя отпустят на Землю, где протянешь последние деньки, выбивая лучшую жизнь для родичей. Как по-рыцарски! Недостаёт доспехов да белого коня. Однако есть иная дорога. Заставь предсмертную песнь звучать героически. Дай бой Апокалипсису бок о бок с Троецарствием, «Мёртвыми душами» или в одиночку, коль такова твоя прихоть.
— И своей гибелью разрушу цикл перерождения.
— Малец, — вздохнул пёс, — твою смерть может предотвратить только смерть сестрицы.
— Этому не бывать!
— Уразумели уже, мы все уразумели, что ты не допустишь сего. Я сказал объяснения ради: можешь кони бросить прямо сейчас, а можешь просуществовать ещё семь лет. Циклу от этого ни холодно ни жарко. Он завершится, как положено в секунду твоего последнего стона. Перед тобой две таблетки, судьбоносная развилка!
Давида чуть не сбила компания подвыпивших мужчин, вывалившихся из таверны. Относительное спокойствие на улице затмилось их пьяным пением, разговорами и идиотским смехом. К несчастью, они не повернули в противоположном направлении, а неуклюже и в обнимку пошли по пятам Давида.
Впереди же улицу перегораживали очереди у торговых лавок. Повозки застряли, лошади нервно перебирали копытами, извозчики орали, проклиная толпу. Впрямь как на тесном базаре Марракеша или в душной городской застройке Дели.
Давид свернул, решив обойти столпотворение по соседней улице. Подворотня встретила его сушёными травами, развешенными на балкончиках. На крыльце старики стучали костяшками и фишками по доске, играя в нарды и шашки. Женщины выбивали пыль из ковров. Кто-то, увидев его, прятал сигарету и стыдливо отворачивался.
— Какая тебе выгода от этого? — Давид вернулся к разговору.
— Ха-ха-ха! Людишки… Неустанно ищете выгоду!
— Её ищут все.
— Но не все так возвышают её, — ответил Цербер. — У меня нет скрытого мотива тебя заставлять идти на войну. Хочешь — сражайся, хочешь — нет. Если выберешь второе, то через год-другой имя твоё забудут. Изредка будут вспомнить какого-то мальца, решившего бросить прямой вызов Богам на «Бронзовой оливе». Сосуд Жизни, что жил скучно и скончался столь же уныло. Ты достоин большего — таково скромное суждение великого и могучего Цербера. На войне с Цербером твоя звезда должна засеять так, что век не потухнет. Что мы делаем в жизни — отзывается в вечности.
— Смотрю, кто-то в ударе по цитатам из фильмов. Пытаешься вернуть доверие, вспоминая наши совместные киновечера? — недоверчиво буркнул Давид. — Не вижу смысла гонки за славой.
— Эта слава — отражение твоей волей. Ты грезишь о безмятежной жизни для сестры, хочешь защитить её, ту голубку и сограждан. Сам это сказал Рюрику, малец. Я не предлагаю тебе отступиться ради завоевания славы. Расширь амбиции до Земного уровня, проведи остаток со смыслом. И, наконец, позволь себе чувствовать.
— Зачем тебе, чтобы меня помнили? Ты и сам за две сотни лет сменишь кучу сосудов и не вспомнишь меня.
— Неправда, и я уже сказал почему.
— Значит, я тебе понравился? — заигрывающе спросил Давид. — И хочешь лучшего для меня?
— Не допытывайся, я всё сказал, — отрезал Цербер.
Блуждание по незнакомым улицам привело Давида к пересечению дорог, где он, казалось, уже проходил. Вывески и углы зданий показались знакомыми. Окончательно он убедился в том, что сделал круг, когда наткнулся на ту же компанию пьяниц. В этот раз они не пропустили его с миром.
— Э-э-эй! — промычал один, выйдя навстречу Давиду. Шатаясь, он прищурился и добавил: — Сигаретка есть?
— Нет.
Мужчина чуть сблизился, от него исходил кислый запах, будто он пил алкоголь на фруктовой или ягодной основе.
— Я… Ик! Я никому не скажу, — он посмотрел по сторонам, будто видел что-то больше чем на два метра вперёд. — Никому. Дай одну, а?
— У меня нет. Не курю.
— Ха! Я… тоже не курю. Все мы… не курим. Да?! — он повернулся к собутыльникам, которые, опершись о стены, пытались не завалиться. — Но… Нам бы… в чууэста прийти.
— Дружаня! — к нему зигзагами дошёл ещё один пьяница. — Ты видал?
— Чё? — обернулся тот с полуопущенными веками.
— Видал? — второй ущипнул рукав Давида. — Сорочка-то ничего так! И нет сигарет? Пф! Лапшу вешает, так?
— И чё? — протянул первый.
— Чё-чё… Надо… Как это? Раз… Раз…Рассудить, — второй пьяница крикнул и помахал, подзывая остальных.
Шесть здоровых мужчин разного возраста едва держались на ногах, их глаза косились, щёки покраснели. У них хватило таланта и желания, чтобы быть в зюзю ещё до полудня. Давид попытался пройти дальше от греха подальше, но тот, что клянчил сигареты, ухватил его за руку и замахнулся. Удар получился корявым и слишком высоким, но быстрым. Давиду пришлось пригнуться. На него тут же поскакала пьяная подмога. Спотыкаясь и мешая друг другу, двое добежали с норовом дать по лицу.
Давид засунул руки в карманы, чтобы ненароком не зацепить пьяниц. Он отпрыгивал, уворачивался корпусом, делала подножки своим соперникам. Те ударялись лицом о брусчатку, мычали, сыпали оскорблениями, а потом снова вставали, выцеживали пьяным взглядом Давида и снова бросались в бой.
А Давид до последнего уклонялся от драки и предпринимал попытки сбежать. Но настырными пьяницами уже управляло не желание получить сигареты. Останови их и спроси, какую цель они преследуют, никакого здравого ответа у них не нашлось бы. Вперёд их толкала слепая злость.
Давид остановился, готовясь нейтрализовать пьяниц по очереди. Первый претендент, запыхаясь, рвался к нему. Он выхватил из-за пазухи кастет и собрал всю решимость в кулак.
Вдруг холодная ладонь легла на грудь Давида. Перед носом качнулись чёрные волосы, в ноздри ударил знакомый аромат мыла.
— Тебе пора, — сказала появившаяся из ниоткуда Адель. Она взглянула через плечо и резанула компанию пьяниц взглядом. Те замерли, словно их пригвоздили к месту. — Они не побеспокоят.
— Ты меня защищаешь? От них? — удивился Давид.
Адель хмыкнула прямо в лицо:
— Не намерена! Но будет скверно, если из-за горячки ты набуянишь и создашь повод нас прижучить.
— Нет никакой горячки, — Давид развернулся и пошёл. — Я спокоен.
— Раз нет, так что тебя побудило связаться с этими поклонниками Бахуса? — Адель догнала его.
В гардеробе имения Аморе не нашлось её фирменной рубашки и шаровар. Она нарочно изуродовала чёрную мужскую тунику, оторвав рукава и стянув талию ремнём, на котором висели нож, пистолет и бумага для подчинения. А низ одела в чёрные бриджи для конной езды и сапоги, больше подходящие штурмовику на фронте, чем девушке.
— Хотели стрельнуть сигарету, — ответил Давид. — Зачем-то тайком.
— В Раю запрещено курить.
— Забота о здоровье?
— Не хотим омрачать священный воздух скверной.
— Похоже, кое-кто всё же плюёт на это.
— В семье не без урода, особенно в Вольном пантеоне, — Адель подняла палец, показав на женщин, рвущих волосы друг на друге.
Там две женщины, сцепившись за волосы, катались по земле. Мужчины пытались их разнять, но получали по затрещине за компанию. Судя по визгам и ругани, драка началась из-за какой-то побрякушки из лавки артефактов. «Абсурд», — подумал Давид.
— Я и не заметил, как забрёл сюда.
— Разница между остальным Раем и Вольным пантеоном, как между мной и тобой, — Адель посмотрела на него.
Раньше Давид тошнило от её взгляда, хотелось поскорее отмыться тёплой воды от его ледяной грязи. Постепенно тошнота уменьшалась, пока не исчезла окончательно. Она сменилась на раздражение от грубости, но и оно затупилось, когда Давид раскусил первопричину поведения Адель. Теперь её грубость он принимал скорее как почти дружескую колкость.
— Я задумался и не заметил. Вернее, Цербер отвлёк.
— Догадываюсь о теме разговора. Не каждый день узнаёшь, что тебе кранты.
Адель взялась вести их через людные улицы Вольного пантеона. Она пробиралась через толпу, как через плотный лес. Давид порадовался, что она пришла ему на помощь, иначе он бы точно заблудился.
Спустя десять минут они преодолели суматоху и вышли на просторную дорогу, ведущую к первым знатным дворам. Проезжую часть они уступили конному транспорту, а сами потопали по тротуару к имению Аморе, которые успело для них стать домом.
— Видишь? Я не лезу тебе в душу, как ты и просил.
— Цербер уговаривает поучаствовать в войне с Апокалипсисом, — ответил Давид, разгадав любопытство Адель.
— Что ж… — она нахмурилась. — Выбор за тобой. Скажу лишь, что у выскочки прорезались клыки, он превратился в настоящую бойцовскую собаку. То бишь помощь его лишней точно не будет.
Это был неуклюжий комплимент, но всё же комплимент. Если у Давида прорезались животные признаки, то у Адель наконец-то проявлялись человеческие чувства. Такими темпами она могла научиться не только слышать, но и слушать.
А пока Давид принял похвалу молчаливым ускоренным шагом. Время от времени он смахивал со лба пот, заглядывая за калитки и ворота. Большинство дворов были далеки от имения Аморе: меньше по размерам, более скромные по декорациям и постройкам, да и людей, соответственно, тоже было меньше. Правда, встречались и буквально «кричащие» о своём величии дворы. С массовой позолотой, с пёстрыми штандартами, с высокими домами, отчаянно подражающими истинным палаццо. Такие владения выглядели богато, но абсолютно бездушно. На их садовых лужайках не резвились дети, на скамейках не читались книги, от домов веяло пыльной пустотой, а не аппетитным запахом или чувством уюта. Естественную, комфортную, тёплую и гостеприимную атмосферу нельзя было купить званием Богом. За неё нужно было заплатить частицей души. Аморе не поскупился, поэтому Давид с удовольствием возвращался в его дом.
Только они вошли в ворота, как его порадовало уведомление слуг о готовности прохладной ванны. Выжимая мокрые волосы, он охотно принял предложение, после чего его проводили по коридорам и тропинкам к пруду под открытым небом. Давид про себя назвал этот искусственный водоём, сделанный во дворе жилого крыла, не прудом, а бассейном, рядом с которым стояли изогнутые деревянные шезлонги с полотенцем и пледом, сложенные зонты от солнца, столик, где расположилась маленькая керамическая баночка с кремообразным веществом.
— Что пожелает уважаемый гость? — почтительно спросил слуга.
— Спасибо, ничего, — Давид поклонился с благодарностью.
— Как надумаете — позвоните в тот колокольчик на углу, — слуга развернулся и быстро удалился.
Давид снял и аккуратно сложил тунику на шезлонг, а вот над штанами он задумался: плавок никто не выдавал, если они, конечно, были в Раю. Когда он входил в портал, купание в бассейне и загорание — последнее, чем он планировал заняться, поэтому никаких специальных вещей он с собой и не взял.
Осмотревшись, Давид понял так, что бассейн сделали исключительно для него. Посторонних людей он не наблюдал, с Адель они разлучились сразу же после входа в имение. Поэтому он без стеснения снял штаны и нырнул в бассейн нагишом.
Вода сразу же освежила его горячую кожу. Солнце нагрело бассейн ровно настолько, чтобы не сводило зубы и не хотелось вылезать.
Давид облокотился о деревянный бортик, запрокинул голову, закрыл глаза. После стольких дней стресса ему выдалась минутка умиротворения. Сразу он и не вспомнил бы, когда в последний раз так отдыхал. После встречи с Цербером он лишь довольствовался короткими киновечерами в семейном кругу.
Лучи солнца ласкали влажную кожу. Мышцы лица расслаблялись, слух прекратил концентрироваться на всех окружающих звуках. Голоса слуг и мычание скота из стойла замолчали, шум рубки дров и скоса травы затих. За стенами приближались шаги и стук дверью, но всё, что волновало Давида — это тёплая, ровная и успокаивающая вода.
Однако шаги приблизились.
«Слуга пришёл, — подумал он. — Сейчас спросит: всё ли хорошо».
Вместо ответа послышалось бульканье воды от входившего в неё человека. Давид распахнул глаза. Перед ним в бассейн залезала обнажённая свободная и очень даже уверенная Адель. Он отвёл глаза на стену дома: не от смущения, а из вежливости.
— Ты что делаешь?! — возмутился он.
— Чего? — последовал спокойный ответ.
— Что ты тут делаешь… голой?
— Думаешь, ванна уготована только тебе? Совсем зазнался? — она с головой погрузилась под воду.
— Да, я так думаю. Потому что мужчинам и женщинам её принято принимать раздельно.
Адель вынырнула, швырнув назад волосы; капли сверкнули на её смуглой коже.
— А у нас принято иначе. Есть претензии — тебя никто не держит. Ха! Не думала, что выскочка предпочитает купаться с мужчинами.
— Ничего подобного.
— Судя по возмущениям, так и не скажешь, — Адель подплыла к бортику напротив. — В отличие от Земли, Троецарствие не разделено океанами, пустынями и горами. Но и здесь от имения к имению есть свои традиции. Всё зависит от принадлежности к Богу. Кто-то ратует за общие ванны, совместный сон в одной комнате и столовые, а кого-то заботит личное пространство. Таких, пожалуй, меньшинство. Как-никак жизнь здесь исчисляется веками и тысячелетиями, тратить время и эмоции на предрассудки — затея дурацкая.
— Не сказал бы, что тебе присуща терпимость к другим.
— Посторонние мне безразличны, пока они знают своё место, — с намекающей интонацией ответила Адель.
Она вообще не стеснялась своей наготы. Впрочем, глупо стесняться спортивной фигуры и аккуратной груди. В этот раз Давид не мог не признать её привлекательность, жаль её характер подводил.
— Ну, полагаю, эту привычку привили тебе в имении Цибуса? Как ты после встречи с Цибусом? — спросил он, зачерпнув воду в ладонь и вылив её на голову.
— Никак, — Адель пожала плечами. — Во мне нет тёплых чувств ни к нему, ни к его имению. Служение Цибусу было обыкновенной работой. Я приносила пользу, а спальное место и тренировки под его началом приносили пользу мне. Когда он назвал меня изменщицей, я не спорила, потому что это правда. Два месяца я ждала обвинений, хотела увидеть рожи тех, кто натравил на меня Легион, — она тихо посмеялась, размазывая тени по лицу. — Цибус предал меня раньше. Плевать, я равнодушна. Потому что предательство фанатиками, верующих в столь идиотские легенды, питающих столь ничтожные надежды, для меня сродни щелбану. Так… лёгкий дискомфорт.
— Ты не веришь в эту скрижаль? В… супероружие, которое они хотят создать?
— Не намерена. Не в такое. Победить можно силой, которая течёт в нас. Без потенциала, таланта, знамений и прочей чепухи. Взять тебя. Едва ли ты здесь так расслаблялся бы, оставайся таким же слабаком, как при нашем знакомстве. Больше чем уверена, тебя бы загнали в угол и притащили силком на суд, у Аморе бы не хватило ни времени, ни возможностей что-либо предпринять. Но ты доверился силе и чутью. Защитил себя и позволил защитить тебя другим, поэтому Аморе и его соратники ухватились за шанс, а не за безнадёгу.
— Самоуверенность, да? Это твоя религия, твоя вера? Какова её цель? К чему ты стремишься?
Адель промедлила. Вряд ли думала над ответом, скорее, Давид дотронулся до чувствительных струн души.
— Я видела ужасы. И была не в силах, чтобы их предотвратить. Из-за чего ненависть приютилась во мне и не даёт спать. Я хочу избавиться от неё, а без силы это невозможно.
— Кхм, кхм, — послышалось сверху.
С крыши свисали ноги Павлино. Когда Давид посмотрел на него, он спустился и подошёл к бассейну. Адель встретилась с ним виноватыми взглядами, но в несвойственной ей манере отвела глаза.
— Вуайеризм — это тоже ваша традиция? — посмеялся Давид.
— Ну уж нет, — Адель опустилась под воду, оставив за собой пузырьки воздуха.
Павлино вместо разъяснений или хотя бы встречной шутки невозмутимо поставил кувалду рядом, развязал наручи, распустил волосы из хвоста, снял рубаху. Он хотел было разуться, но его остановили приближающийся топот. В перистиль с озабоченным выражением лица вошёл Аморе:
— Вынужден побеспокоить уважаемых гостей, — сказал он.
Адель вынырнула.
— У Северных врат кое-что стряслось. Не иначе как беда, — продолжил Аморе. — Я хочу вас попросить отправиться туда и всё разведать. Нельзя исключать вмешательство наших кулуарных врагов, не смирившихся с поражением и опустившихся до пакостей. Могу ли я доверить это вам?
— Конечно, — ответил Давид. – А что случилось?
Аморе помял угол рта и произнёс слова, от которых у гостей побледнели лица:
— Дорога к воротам усыпана мертвецами.