Босые ноги Аморе окунулись в садовый зеленоватый пруд, отпугнув стаю пятнистых карпов кои. Рыбки резво завиляли хвостами, подняли лёгкую рябь. Но едва в воду опустилась ладонь с горстью кабачков и отрубей, как рыбы вернулись. Они активно уминали корм и даже давали себя гладить. «Кои» с японского означают «любовь». Эти рыбы были живой жемчужиной сада.
А личная жемчужина и любовь Аморе, Мортема, стояла под кружевным парасолем позади него.
— В амбаре завелись мыши, — доложила она. — Травля и латка стен не помогла.
— От соседа лезут, — не отрывая взгляда от воды, ответил Аморе. — Я имел разговор с Шанго, но он пренебрегает мерами безопасности, предпочитая забавляться со своими азизами. После проведаю его.
— Ещё коровы хворают, желудок плохо усваивает корм.
— Пусть ветеринар заедет к Фавну. Он найдёт лекарство.
— Надобно начинать подготовку к вашему дню рождения. Есть ли у вас особые пожелания в блюдах, алкоголе и украшениях?
— Все вопросы, что ты озвучиваешь, уже решены. Не правда ли? — Аморе вытащил из мешочка порцию корма и бросил рыбкам. Он, не поворачиваясь, почувствовал, как Мортема кивнула. — Тогда опустим быт и поговорим о важном. Наши агенты вернулись?
— Нет, но я не беспокоюсь за них. А вы? Что думаете?
— Сперва я был убеждён: они поубивают друг друга раньше, чем грянет гром. Но между ними есть связь, как и у нас с тобой, моя милая. Днём за днём она незаметно переплетается, захватывая всё больше власти. Глазу это незримо, а когда станет ясно, будет поздно. Это незаметно пробирающаяся болезнь, атакующая только сердце и мозг. Кто-то добровольно ей сдаётся, а кто-то ещё не понимает, какая учесть его настигла. Но факт остаётся фактом, эта связь мучительна, что бы ни приключилось. Остаётся только решить: мучиться с удовольствием или страдать в слезах.
Аморе пошевелил пальцем, и из пруда поднялась струя воды. Она закружилась, рисуя силуэты мифических зверей, а потом ударила в валун на берегу. Капли разбрызгались и освежили тело Аморе от пылающего солнца. Это были мгновения облегчения, пока вода не испарилась, будто сон после пробуждения.
— Они играют весомую роль, — сказал он вставая. — Будет славно, если не подведут.
— Это в их же интересах.
Он взял зонтик из её рук, и они пошли по гравийной дорожке к летнему дому.
— Стремлением движет желание, а за превращение стремлений в жизнь отвечают способности и обстоятельства, — сказал он. — Их способности пока что уступают тем, кому они противостоят. Следовательно, лучше не потворствовать внутреннему голосу «всё и сразу». Лучше контролировать его, направляя в нужное русло. Впрочем, ежели они сделают глупость, это всецело моя вина. Ведь мною было принято решение возложить на них ответственность высшей степени. Правильно?
— Как долго вы собираетесь держать их на заднем дворе?
— Майя ответила мне ни отказом, ни согласием. Она выжидает, посему стоит подтолкнуть её.
— Остаётся Вальфрейя? Ваша запланированная на сегодня беседа в силе?
— Кто знает, с какой ноги она встала… Вальфрейя умна, расчётлива, независима. И неимоверно колючая. Пришло время растопить и её ледяную броню.
— Так что же это, наши агенты выйдут на свет сегодня?
На ветках деревьев скакали птицы, охотясь на свисающих с листьев гусениц и пауков. В траве под солнцем прыгали кузнечики, на цветах гудели пчёлы. Поодаль на гамаках и скамейках почивали жители имения. Возле толстого дуба собралась компания детей, занимавшихся рисованием под чутким руководством учителя. Немного правее на спортивной площадке проходила тренировка по рукопашному бою. Это был Рай, дом, где каждый мог найти занятие по интересам. Обитель Аморе была его гордостью. Экосистема, которой он рисковал в начинавшейся междоусобице. Если его подвинут, сместят из Великой десятки, лишат регалий, и, в конце концов, убьют, то кто защитит это место? Кто гарантирует всем душам, населяющих имение, те же условия и прежний комфорт? Будет ли следующий Бог желаний относиться к слугам с той же добротой и вниманием, заметит ли он в Мортеме нечто большее, чем просто хорошую работницу?
От Аморе ещё не усклользнул подходящий момент, чтобы отступить с пути заговорщиков. Ещё была альтернатива. Заседать на Форуме без выпячивания собственного мнения, покорно потакая всем инициативам. Отступить и не завлекать в это противостояние всё больше Богов и старейшин, которые могут пойти ко дну вместе с ним. Беспроблемная, ничем не омрачённая жизнь находилась в шаге от него, нужно было только укротить внутреннего борца за справедливость и успокоиться.
В таком свете смотреть в зеркало былым взглядом он уже не сможет. Яркие краски жизни посереют, сердце почерствеет. Личность утратит достоинство. Под влиянием внутренней трансформации отношение к людям тоже поменяется. Любимый запах волос Мортемы начнёт напоминать вонь гниющих фруктов. Аморе станет таким же прокажённым, как Цибус, Адад, Марс. Пока не придёт тот, кто не отступится от своих принципов, кто не подвергнется деформации, кто отсечёт на корню любые попытки извратить форму правления Троецарствия.
— Да, сегодня они выйдут в свет, и мы начнём новый этап борьбы, — твёрдо сказал Аморе, после непродолжительной паузы.
— Усилить вашу охрану?
— Обеспечь безопасность имения и свою лично, — Аморе остановился, повернувшись к ней. — Если я принижу умения врага, в ту же секунду проиграю. Им известна твоя значимость.
— Господин! — к ним подбежал гонец. Чуть отдышавшись, он передал письмо. — Господин Гай Меценат приглашает посетить его.
— Боюсь, для пира выбрано неподходящее время, — Аморе усмехнулся, когда последовательно проводил по конверту пальцами, которые горели огнём Частицы. Содержимое письма быстро осадило настроение. — Подготовьте колесницу. Моя милая, я возьму посох и отправлюсь к нашему другу.
— Будьте осторожны, мой господин, — тихо сказала Мортема, склоняя голову.
Двадцать минут спустя колесница Аморе, позвякивая упряжью, прошла через монументальные, узорчатые ворота и остановилась перед мостом, на котором встречал гостей памятник Пегги Гуггенхайм, известной женщине-коллекционеру искусства XX века, заметившей таланты Пикассо, Дали, Поллока до обретения ими мировой известности. Её коллекция вобрала в себя работы многих мировых художников и популяризировала уникальные на тот момент веяния сюрреализма, кубизма и абстракционизма. Гай Меценат её уважал, несмотря на то что после смерти Пегги отправилась в Ад и не выдержала тяжесть вины за отвратительное материнство.
В пару скульптуре Пегги в вечном равновесии стоял памятник более старого ценителя искусств и мудрого правителя цветущей Флоренции — Лоренцо Медичи, который покровительствовал в том числе Леонардо да Винчи, Микеланджело, Сандро Боттичелли и многим другим деятелем культуры эпохи Возрождения.
«В каком лесу взошли гвоздики эти,
Что так великолепны и свежи
В руках моей прекрасной госпожи?
Откуда аромат такой в букете?
Каких они ветров лучистых дети?
Какой росой вспоил ты их, скажи,
О небосвод, не ведающий лжи,
Каким дождём, прозрачнейшим на свете?
Нет, не Природа выбрала в саду
Цветы, нежней которых не найду,
А милая рука, что сердце злое
Смирила добротою неземной.
Гвоздики, позабудьте же былое
И благодарны будьте ей одной!»
Эта сонета Медичи откликалась в сердце Аморе, но Гай Меценат, напротив, считал её истасканной и довольно посредственной: рифма для него была простой, смысл поверхностный и ничего не дающий человечеству. Впрочем, Аморе не упирался и не спорил, доверяя чутью опытного и мудрого друга.
Гай Меценат попал в Рай сразу же после смерти. Но уникальной силой судьба его не наделила. Зато острый ум перешёл из мира живых почти в полном объёме. Это помогло ему медленно, но верно продвигаться по иерархии имений Богов, блистать управленческими навыками, а в нужные моменты вытаскивать из рукава талант к режиссированию отличных постановок, что безотлагательно сделало его любимцем Великих. Шажок за шажком Гай Меценат протиснулся в первые ряды и был награждён титулом Бога культуры и искусства.
Гай Меценат — единственный из Великих Богов последних веков, кто не сражался против Апокалипсиса. Он так и остался никудышным воином, а миротворческие идеалы впились в его сознание ещё крепче. Великие всегда оставляли его в тылу, где Гай Меценат по-настоящему раскрывал свой дар. Он искусно успокаивал народные волнения, эффективно мобилизовывал Рай с мирной, практически беззаботной жизни в боевые кондиции. Овечья шкура, которой он прикрывался от молний и гнева высших сил, — а он свято верил, что Боги — это не предел Вселенной, — влияла на людей, как лучшие гипнотические изощрённости древних жрецов или фокусы ловких шарлатанов.
— Господин вас ожидает, — к Аморе подоспел слуга.
Пройдя мост, они свернули не на главную дорогу, а на тропинку вдоль стены, которая была покрыта барельефами как филигранными и объективно красивыми, так и простенькими: палочками да кружочками. По местной традиции каждый гражданский, слуга, маститый меченосец независимо от пола и возраста выплёскивал кусочек души, оставляя след на стене.
Тропинка, выложенная мозаикой, уходила вбок и вела прямо к винному погребу. Слуга ключом отворил тяжёлую дубовую дверь, зажёг лампу и полубоком начал спускаться. Внизу показался более яркий источник света, пошли первые бочки и ряды пыльных бутылок. А в середине зала две фигуры обступили кого-то привязанного к толстой деревянной балке.
— Почтенный друг! — Гай Меценат развернулся и поклонился. — Благодарен за вашу оперативность.
По всей видимости, его не смущала представленная обстановка. Держался он привычно ровно: свисающие с ушей поседевшие кудри, горбатый нос чуть приподнят, на лице застыла полуулыбка. Рядом с ним стоял Павлино, чья кувалда-уничтожитель душ упиралась в кадык пленника. Голова того была скрыта под мешком.
— Приветствую, — Аморе ответил поклоном.
— Повод отнюдь не мелочный, мой почтенный друг, — Гай Меценат показал ладонью на привязанного. — Этот…до кровопролития опустился. Но поплатился. Павлино, явите нам лицо подлеца, что остатка чести лишился.
С пленника сорвали мешок. Эмма вылупился на Аморе, губы растянулись в недовольном оскале.
— Чем обязан я столь любезному, но до ужаса безобразному подарку судьбы? — усмехнулся Аморе.
— Цену установим по завершении, — ответил ему Гай Меценат. — Павлино изловил сего зверя в Вольном пантеоне за секунду до убийства невинного.
— Какой невинный?! Ха! — пленный лязгнул зубами, как агрессивный питбуль. — Невинный ваш языком трепать горазд.
— За это в пору жизни лишать? — Меценат прищурился. — Законы Троецарствия нерушимы.
— Тьфу! — Эмма сплюнул кровь под ноги Аморе. — По какому такому закону вы вправе меня похищать и держать в темнице? Ничем вы не краше.
— У каждого жителя Троецарствия есть право пресечь преступление, — нос Аморе оказался в миллиметрах от носа пленника. Их глаза уставились друг на друга. — Ты едва не совершил тяжкое преступление.
— Убери к чёрту свои искры, — Эмма отвёл взгляд на Мецената. — Вы обязаны предать огласки и осудить меня, а не держать взаперти. Что дальше? Истязать будете, голодом морить?!
Павлино сильнее вдавил кувалду в подбородок пленника, напоминая о манерах обращения к господину.
— Ни в жизнь не упадём столь низко, — голос Гая Мецената оставался непоколебимым. — Бешеные хищники нам безразличны, мы давно переросли сей уровень и вознеслись к небесам. Тратить бесценное время на твоё укрощение — это неуважение к себе и к ремеслу Хроноса. Нет. Мы вышвырнем тебя на святое судилище, когда увидим в этом прок.
— Ха! Ха-ха-ха! — Эмма провёл языком по ране на губе. — Так и знал, что неспроста попал в ваши руки. Уверены, что моя роль в этой игре настолько велика?
— Павлино, поведай в деталях вчерашнюю историю, — Аморе взял деревянный стул и сел на него перед пленником.
Павлино вкратце рассказал, но начал не с произошедшего накануне, а за сутки до этого, когда дверь «Клыка белки» распахнулась рукой незнакомца в капюшоне. Он не упускал деталей, говорил сухо и без прикрас, будто озвучивал документальные хроники. Аморе постоянно давался диву, как у яркого Гая Мецената появился настолько невзрачный, сдержанный помощник. Видимо, ответом был блеск стали в кувалде и крепость пальцев, сжимающих рукоять.
— Стало быть, ты покушался на бармена ради сокрытия правды, — сказал Аморе. — Но что такого знал бедолага, раз ты намерился закрыть ему рот? Про твоих сообщников Марену, Рарога и Цибуса нам уже известно. Неужто вы имели глупость жонглировать секретной информацией прямо в таверне?
— Какая глупость?! — надорвался Эмма. — Я не круглый дурак!
— Но ведь попался в наши руки.
Пленник порвался что-то ответить, но слова в последнее мгновение застряли на кончике языка. Пробравшийся в погреб сквозняк всколыхнул огонёк в лампах. Недовольное лицо Эммы скрылось в темноте, а когда показалось вновь, приобрело спокойное выражение.
— Да знаю я, знаю… — Аморе закинул ногу на ногу. — У тебя воли как у слуг Адада. Ты раб, получивший указ прихлопнуть мешающую муху, — он повернулся к Гаю Меценату. — Имел ли понятие раб, что его намеренно бросают в ловушку?
— Заткнись! Знать не знаешь, а языком мелишь!
— Так просвети же меня, — Аморе опустил обе ноги на пол и подался вперёд.
Эмма проскрежетал зубами, прерывая тишину. Он нервно хлопал глазами и игрался бровями.
— Ха! Ха-ха-ха! Понятно, — протянул он. — Хитрец! Я настолько глуп, что поддамся на такие жалкие провокации? Разделяй и властвуй, да? Убого и предсказуемо. Придумай что-нибудь посвежее, титан мысли.
Аморе почесал затылок. Тактика не оправдала надежд. Досадно. Но расчёт на это был минимален.
— Господин Гай Меценат, — начал Аморе.
— Да, мой почтенный?
— Не против, если мы попросим вашего верного воина Павлино выполнить ещё одну услугу?
— Его безопасность важнее, мой почтенный.
— Утихомирьте своё сердце, я не поступлю с ним, как поступили с этим несчастным.
— Ублюдок, — Эмма плюнул, попав на штаны Аморе.
— Павлино, я попрошу вас воротиться в Вольный пантеон и выудить у бармена, за что же его собирались линчевать. А затем можете понаблюдать за Цибусом, если вам не составит труда. Или у вас сегодня поединок?
— Нет, — ответил Павлино, вытащив из штанов платок и передав его Аморе.
Опора, к которой был привязан Эмма, завибрировала. Вино в бочках начало раскачиваться и булькать. Стёкла соприкасающихся бутылок зазвенели.
— Ублюдки! — Эмма пуще выкатил глаза. Изо рта пошёл нечленораздельный хрип. Воздух из ноздрей обжигал.
— Довольно тебе. На стенах погреба барьер. Ты не протянешь и минуты, если продолжишь в таком темпе, — Аморе похлопал его по плечу. Своей ладонью он уменьшал напористый выброс энергии пленника, как будто бы забивал молотком беспокоящий гвоздь. Затем он убрал стул на место и пошёл к выходу. — Друзья мои, пора выдвигаться. Нас ждёт весьма насыщенный день. И, надеюсь, успешный. А ты, неуважаемый Эмма, подумай над раскаянием.
— Над раскаянием?! Кем ты себя возомнил?! Мы спасаем твой неблагодарный зад, а теперь и раскаиваться должны?
— Не припомню, чтобы просил об этом… кого? Цибуса? Марса? Быть может, Ходэри? Или вашей шайкой руководит Адад? Взялись спасать «неблагодарные зады», никого не спросив.
— Себе дороже тебя спрашивать. Постоянно суёшь нос, чтобы мы ни сделали. Пойми же наконец, Бог желаний, не всем ты любим, и не все видят в тебе надёжность. Ты не наш спаситель и проводник в вечный мир.
Аморе, Гай Меценат и Павлино продолжили путь и начали подниматься по лестнице. В спину до них доносился крик:
— Ты никому не поможешь! Никто вас не спасёт, глупцы! Только мы! Только мы вам подарим жизнь! Мы остановим бесконечную войну!