Ци Юнь в полной мере прочувствовал, что значит пережить великое горе и великую радость. Ещё мгновение назад его пронзал ледяной ветер, несущий колючую крошку, а теперь вокруг него расцвела теплая весна.
Хватка его пальцев ослабла, и небесный фонарик — кунмин — упал на землю, но у Ци Юня не было времени беспокоиться о нём. В носу у мужчины защипало; он зажмурился и, отступив на полшага, прислонился к столбу у чайной лавки, медленно выдыхая.
Ци Юнь и представить не мог, что когда-нибудь слова одного-единственного человека заставят его так глубоко растрогаться. Слишком долго он жил с холодным и бесстрастным сердцем. Даже когда его начали окружать заботой, он не сразу это осознал, но именно в этот миг он почувствовал, как бьётся его сердце и как трудно стало дышать.
Он не заходил внутрь, потому что не знал, как выразить Е Цзяо то, что сейчас чувствовал, и боялся напугать свою Цзяо-нян чересчур бурным порывом чувств. Ци Юнь втайне порадовался, что его здоровье поправилось. Будь он всё тем же «бумажным человеком», как раньше, он наверняка лишился бы чувств ещё на первой половине фразы Е Цзяо.
От раздумий Ци Юня отвлёк взметнувшийся вдали столб огня!
Неизвестно, что произошло, но это внезапное зарево явно перепугало толпу, любовавшуюся фонарями. Люди, до того мирно прогуливавшиеся, занервничали, и на улице возникла неразбериха.
Ци Юнь на мгновение замер, выпрямился и посмотрел в ту сторону, но почти сразу ощутил, как мимо пронёсся порыв ветра. Следом раздался голос Е Цзяо:
— Осторожно!
Ци Юнь тут же вошёл в чайную и схватил Е Цзяо, которая уже собиралась выскочить наружу. Он не знал, кто был тот мужчина, с которым она говорила, но по её беспокойству понял: это кто-то из её старых знакомых. Однако Ци Юнь не стал расспрашивать, его больше волновала безопасность Е Цзяо:
— Погоди, снаружи сейчас слишком людно и неспокойно.
Только тогда Е Цзяо заметила, что Ци Юнь вернулся. Глядя на него сияющими глазами, она обхватила его руками. Маленький женьшень уткнулась лицом в его пушистую меховую шубу и легонько ударила кулачком в грудь:
— Ты меня до смерти напугал!
Ци Юнь оторопел и лишь издал недоумённое:
— А?
Е Цзяо задрала голову, и, решив, что ударила его слишком больно, поспешно опустила руки, после чего крепко обхватила его за талию:
— Я всё время смотрела на тебя, но ты вдруг исчез. А когда снаружи начался переполох, я ужасно испугалась, что с тобой что-то случилось, и как раз собиралась бежать искать тебя.
Выходит, то «осторожно», что она крикнула, предназначалось ему? На сердце у Ци Юня стало невероятно тепло. Он тоже обнял Е Цзяо за талию и, прислонившись лбом к её макушке, с улыбкой объяснил:
— Я увидел, что с тобой кто-то говорит, и решил немного постоять у входа.
Е Цзяо не стала ничего скрывать и прямо ответила:
— Это мой брат, — она сделала паузу. — Да-лан, он вернулся с войны.
Ци Юнь знал, что у Е Цзяо два брата, но до этого слышал лишь о том, что Е-да-лан погиб на поле боя. Е-эр-сао тоже говорила это семье Ци, из-за чего Е-эр-лан, как единственный оставшийся мужчина в семье Е, взял на себя право распоряжаться судьбой Е Цзяо и выдал её замуж.
Теперь же, когда Е Цзяо сказала, что Да-лан вернулся, Ци Юнь ни на секунду не усомнился в её словах. Вспомнив недавние известия о великой победе на границе, он слегка похлопал её по спине:
— Возвращение близкого человека, которого считали погибшим — это великая радость.
Маленький женьшень кивнула и тихо произнесла:
— Да-лан — хороший человек, он заслужил право жить долго и счастливо.
Ци Юнь спросил:
— Почему же он так поспешно убежал? Раз уж вы встретились, следовало пригласить его к нам в гости.
Е Цзяо мягко ответила:
— Мы перекинулись парой слов, а когда снаружи начался беспорядок, он сказал, что с человеком, за которым он следует, могло что-то случиться. Сказал, что найдёт меня позже, и ушёл.
«С человеком, за которым он следует»?
Ци Юнь слегка нахмурился. Слова «следовать за кем-то» не бросают на ветер. Е-да-лан выглядел крепким и сильным, и его одежда не походила на платье слуги, особенно чиновничьи сапоги — Ци Юнь разглядел их совершенно отчётливо. Раз он состоит на службе, то тот, за чью безопасность он так переживает, должно быть, человек знатный или богатый.
Тем временем суматоха снаружи начала утихать. Те Цзы, всё это время дежуривший у дверей, вбежал внутрь и доложил:
— Это бродячие артисты случайно опрокинули жаровню и подожгли лавку, оттого и дым повалил. Сейчас огонь уже потушили, ничего серьёзного.
Толпа на улице постепенно успокоилась, и поверхность реки, до того слегка померкшая, вновь засияла огнями. Е Цзяо вспомнила про фонарик и потянула Ци Юня за рукав:
— Сянгун, а где тот фонарь, за которым ты ходил?
Ци Юнь, очевидно, напрочь забыл о фонаре, который бросил на землю. Опасаясь, как бы его не растоптали, он велел Сяо Су:
— Погляди скорее за дверью, не там ли он.
Сяо Су откликнулась и выбежала на поиски. Она обнаружила несчастный, не зажжённый фонарик, сиротливо приткнувшийся к стене. Он одиноко трепетал на холодном ветру, а на бумаге виднелось несколько грязных следов от ног.
Увидев это, Те Цзы не позволил Сяо Су нести испорченный фонарь внутрь, чтобы не портить господам настроение, а крикнул с порога:
— Молодой господин, я схожу и куплю новый.
Ци Юнь всё понял и кивнул ему. Вскоре Те Цзы вернулся с новым фонарём и передал его Сяо Су. Девушка внесла его в чайную, и Ци Юнь, взяв его, не сразу отдал Е Цзяо. Он одолжил у хозяина лавки кисть и начертал на бумаге две поэтические строки.
Е Цзяо подошла ближе и увидела написанные красивым почерком в стиле «маленький устав размером с мушиную голову» [1] слова:
«В изящную кость игральную вложен боб любви ярко-красный,Ведома ль тебе та тоска, что пронзает до мозга костей?» [2]
На самом деле, когда Ци Юнь заносил кисть, он не знал, что написать, но, обернувшись и увидев преданный взгляд своей Цзяо-нян, вывел именно эти строки. Она думала о нём, но разве он не чувствовал того же? Раньше Ци-эр-лану подобные стихи о любви казались вычурными, но теперь они ощущались такими точными, словно проникали в самую глубину сердца.
Е Цзяо прочла их вслух, задумалась и вдруг сказала:
— Когда запустим фонарик, давай вернёмся домой. Я хочу супа из красных бобов.
Ци Юнь на мгновение замер, а затем рассмеялся. Он крепче прижал Е Цзяо к себе, и в его голосе зазвучала нескрываемая радость:
— Хорошо.
***
Е Пинжун спешил обратно, опасаясь, что произошедшее — не случайность, а чей-то злой умысел. Хоть он и беспокоился о сестре, сейчас его опорой и тем, от кого зависела его жизнь, был Дуань-ван Чу Чэнъюнь. Раз уж он нашёл младшую сестрёнку, то в будущем всегда сможет её отыскать. Но если что-то случится с Чу Чэнъюнем, для Е Пинжуна, охранявшего его, это обернулось бы катастрофой.
Обливаясь холодным потом, Е Пинжун добрался до винной лавки и увидел, что с Чу Чэнъюнем всё в порядке. Наконец он с облегчением выдохнул и поклонился. Чу Чэнъюнь промолвил:
— Ты опоздал на шаг. Ци-сань-лан только что ушёл. Он хотел дождаться тебя и поблагодарить, но ты всё не возвращался, а ему нужно было искать родных, вот вы и разминулись.
Е Пинжун прекрасно знал, за что Ци Мин хотел его поблагодарить, и, стараясь сохранять самообладание, ровным голосом ответил:
— Это был лишь пустяковый жест, подчинённый лишь исполнял свой долг по защите господина.
В конце концов, на него летел живой человек, откуда Е Пинжуну было знать — обычный ли это прохожий или подосланный убийца? Разумеется, первым делом нужно было его перехватить. Так, по воле случая, он и спас Ци Мина.
Чу Чэнъюнь лишь улыбнулся:
— Ступай, приготовься. Народу снаружи всё больше, нам пора возвращаться.
Стоявшая рядом Мэн-ши кивнула и, нежно взяв Чу Чэнъюня за руку, поднялась с места. Е Пинжун вышел за дверь, где его окликнул Лю Жун.
Вид у Лю Жуна был странным, а голос — приглушённым:
— Тися Е, только что ванфэй позвала меня и велела передать это тебе. Сказала, что это подарок от имени вана.
С этими словами Лю Жун протянул Е Пинжуну записку. Тот удивился: обычно он никак не пересекался с ванфэй Дуань-вана, Мэн Хуэйжоу, лишь подчинялся общим приказам. Мэн-ши никогда не вступала с ним в личную переписку в обход мужа.
Когда Е Пинжун развернул записку, он увидел там адрес. Это место было ему незнакомо. Пока он пребывал в замешательстве, Лю Жун добавил:
— Ванфэй сказала, что там живёт твой младший брат.
От этих слов лицо Е Пинжуна выразило крайнее изумление, а в глазах сверкнула острота. Лю Жун, давно служивший под его началом, отлично знал этот взгляд и поспешил оправдаться:
— Я тут ни при чём! Я только велел парням разузнать, я тебя не продавал… то есть, я господам ничего не докладывал!
Видя его суетливые объяснения, Е Пинжун невольно усмехнулся и успокаивающе похлопал его по плечу:
— Я знаю. Даже если бы ты промолчал, хозяин всё равно бы узнал. Я просто не ожидал, что ванфэй действительно поможет мне в этом деле.
Лю Жун опешил:
— Ты хочешь сказать, ванфэй пытается тебя переманить или она в чём-то тебя подозревает?
— Вовсе нет. Она сказала тебе, что сведения от вана. Даже если это попытка завоевать чью-то преданность, она делает это ради мужа.
Лю Жун немного подумал и лишь вздохнул:
— У нашего вана на уме одни забавы. Хорошо, что рядом с ним есть такая ванфэй, которая приглядывает за делами. Честно говоря, как вану удалось заполучить в жёны такую прекрасную?..
Е Пинжун бросил на него строгий взгляд:
— Обсуждаешь господ? Языка лишиться захотел?
Лю Жун тут же замолк и заискивающе улыбнулся. Е Пинжун не обратил на него внимания; он ещё раз впился глазами в записку, запоминая адрес, а затем смял её и поднёс к пламени свечи. Бумага вспыхнула и превратилась в пепел.
Но на его лице играла улыбка.
«Столько времени не виделись, интересно, изменился ли младший брат? Сердце за него болело все эти годы. И сестрёнка… правда ли у неё всё хорошо, или она просто меня успокаивает? Она такая мягкосердечная, что даже если ей живётся тяжко, она вряд ли признается».
Е Цзяо, о которой так сокрушался брат, в этот момент не чувствовала ни капли грусти. На обратном пути она купила две связки танхулу: одну отдала Ци Мину, как только тот сел в повозку, а вторую оставила себе. Эти танхулу были сделаны из крупных сушёных красных фиников без косточек. Хрустящие, ярко-красные плоды были покрыты слоем прозрачной сахарной глазури. Когда откусываешь кусочек и начинаешь жевать, кажется, что на свете нет ничего слаще этого лакомства.
Ци Юнь не любил сладкое, но, не желая расстраивать Е Цзяо, взял один финик из её рук и медленно разжевал. Е Цзяо же, довольная, уселась в сторонке и принялась с аппетитом уплетать угощение.
А в это время в повозке Ци Мину приходилось изо всех сил продолжать свою роль «однорукого ученого». Ци-сань-лан явно был человеком дела: раз уж он решил притвориться раненым, чтобы заманить в ловушку того, кто причинил ему вред, он не допустит ни малейшей оплошности. Напротив, эта игра, казалось, приносила ему истинное удовольствие.
Держа связку танхулу здоровой рукой, Ци Мин на ходу говорил Ци Юню:
— Второй брат, когда я давеча беседовал с третьим молодым господином, он упоминал тебя и вторую невестку.
— Хм? — Ци Юнь, чьи глаза вместе с нежной улыбкой до этого были прикованы к Е Цзяо, невольно перевёл взгляд на Ци Мина.
Ци-сань-лан всегда говорил брату всё как есть, и этот раз не стал исключением:
— Он сказал, что выиграл бумажный веер, который ему уступила некая дама, взявшвшая в игре фонарь. А ещё добавил, что рядом с той дамой был какой-то «пушистый чудак».
Голос Ци Мина на мгновение затих. Он сначала посмотрел на фонарик-нефритовую крольчиху в руках Е Цзяо, который был размером побольше толстого праздничного фонаря, а затем перевёл взгляд на самого Ци Юня, плотно закутанного в меховую шубу с капюшоном.
Взгляд говорил сам за себя. На всей улице, кто ещё мог сойти за «пушистого чудака», кроме Ци Юня?
Лицо Ци Юня помрачнело, а вот Е Цзяо рассмеялась и даже протянула руку, чтобы погладить мех на его шубе. Это заставило уголки губ молодого человека снова поползти вверх: «Раз это смешит мою жену, пусть буду чудаком».
***
Когда они добрались до дома, была уже глубокая ночь. Е Цзяо, обняв Ци Юня, быстро уснула, а на следующее утро спозаранку отправилась в дворик к госпоже Лю.
— Матушка, это вам, — Е Цзяо знала, что Лю-ши в свободное от молитв Будде время любит заниматься цветами. Любуясь фонарями вчера, она не забыла о свекрови и купила для неё белоснежный фарфоровый горшок.
Сяо Су передала горшок Лю-момо. Свекровь с улыбкой кивнула:
— Выглядит чудесно. Цзяо-нян, ты очень внимательна.
Лю-момо тоже заулыбалась. На самом деле у Лю-ши уже скопилась целая гора подобных горшков, но ей было дорого само отношение Е Цзяо. Особенно на фоне Фан-ши, которая умела только брать и никогда ничего не давала, Е Цзяо казалась необычайно почтительной и любящей невесткой.
Е Цзяо присела рядом, сняла плащ и, передав его Сяо Су, спросила:
— А где старшая невестка?
Лю-ши ответила:
— Вчера был день хуэймэнь. Фан-ши ещё вчера забрала Шитоу и уехала к родителям. Сказала, что останется там на ночь и вернётся только сегодня после полудня.
Хуэймэнь? Маленький женьшень не знала всех этих тонкостей и обычаев, но упоминание о родном доме натолкнуло её на мысль:
— Вчера я тоже встретила своего старшего брата.
Лю-ши удивлённо воскликнула:
— О? И как поживает Да-лан из семьи Е?
Е Цзяо мягко улыбнулась:
— Выглядит хорошо. Стал куда крепче, чем раньше.
Лю-ши довольно улыбнулась:
— Слышали мы, что твой брат ушёл на войну. То, что он вернулся целым и невредимым — это благословение небес. Нужно будет пригласить его к нам в гости.
Е Цзяо кивнула:
— Сянгун сказал то же самое. Только вчера мы встретились в спешке и так же быстро разошлись, боюсь, он не сразу меня отыщет.
— Это пустяки. Твоя свадьба была пышной, времени прошло немного — стоит ему поспрашивать, и он сразу всё узнает. А когда встретитесь, если он захочет, может вместе с Эр-ланом заняться торговлей, это тоже доброе дело, — госпожа Лю ласково утешала невестку, но про себя подумала совсем о другом.
Раз Да-лан вернулся, первым делом он должен искать не Е Цзяо, а Е-эр-лана — ведь эти двое мужчин и есть корень семьи Е. Учитывая те скверные дела Е-эр-лана, о которых Лю-ши успела разузнать, братьям предстоит непростой разговор. Цзяо-нян теперь замужем в семье Ци, и ей ни к чему впутываться в дрязги семьи Е. К тому же госпожа Лю считала Е Цзяо существом в высшей степени добрым, и если та станет свидетельницей раздоров в родном доме, сердце её наверняка заболит.
Свою невестку нужно беречь самой, тем более такую замечательную. Подумав об этом, Лю-ши добавила:
— То, что ты не попала домой на хуэймэнь, пусть тебя не тревожит. Чуть позже я велю Лю-момо отвезти в ваш дом яиц и мяса. Будем считать, что ты их навестила, и никто не посмеет тебя упрекнуть.
Е Цзяо кивнула, принимая заботу.
***
Вскоре Лю-момо с помощниками на воловьей повозке отправилась к дому семьи Е. Когда они уже почти подъехали, увидели у ворот плечистого, рослого детину. Пожилая служанка хотела было крикнуть ему, чтобы посторонился, но тот, не дожидаясь окрика, сам отошёл в сторону и присел у лотка с вонтонами.
Решив, что это просто прохожий, Лю-момо не стала на него смотреть. Стоило повозке остановиться, как она сошла на землю и уже собиралась постучать, как вдруг из-за двери донёсся резкий женский крик:
— Нам самим денег не хватает, а ты ещё вздумал в долг давать! Жить так невозможно!
— Семья Чжан совсем голодает, а когда мы были в нужде, они нам помогали, ты…
— Сказала «нет» — значит нет! Иди и забери серебро обратно! Сейчас же!
Лю-момо не имела ни малейшего желания слушать супружескую перепалку. Она с силой забарабанила в ворота и громко выкликнула:
— Вторая невестка семьи Е! Наша вторая молодая госпожа велела доставить вам гостинцы!
После этих слов за дверью мгновенно воцарилась тишина.
Ворота открыла Е-эр-сао. Хоть она и злилась, что Е Цзяо живёт припеваючи, дармовым подношениям была всегда рада. Увидев две корзины, полные яиц и мяса, она расплылась в улыбке.
Позади неё поспешно выбежал Е-эр-лан. Он даже не взглянул на продукты, а лишь высматривал младшую сестру. Не увидев её, он хотел было спросить, но Лю-момо опередила его:
— Это наша вторая молодая госпожа велела привезти.
Сказав это, она приказала немедленно выгрузить корзины прямо у порога и, не задерживаясь ни на миг, вернулась в повозку и уехала. Лю-ши велела ей лишь доставить вещи и передать слова, а в остальное служанка ввязываться не желала.
Е-эр-сао только что попрекала мужа за растраты, но теперь, завидев корзину яиц и добрый кусок жирного мяса, тут же просияла. Как только Лю-момо скрылась из виду, невестка перетащила корзины во двор, заперла ворота и проговорила:
— Пусть и болтают, что Ци-эр-лан вот-вот помрёт, он, видать, ещё поскрипит.
Е-эр-лан, считая её слова кощунственными, возразил:
— Если зятю станет лучше, то и для Цзяо-нян это благо. Она ведь по натуре своей удачливая…
— Тьфу! Удачливая? Если она такая удачливая, что ж у тебя, пока она в нашем доме жила, любая торговля прахом шла? — Е-эр-сао терпеть не могла добрых слов о Е Цзяо. Вспомнив кое-что, она прищурилась: — Кстати, те деньги, что ты у меня брал, сколько от них осталось?
Е-эр-лан промолчал. Е-эр-сао вытаращила глаза:
— Опять всё спустил?! — Видя его молчание, она ткнула в него пальцем: — Ты и впрямь торговал или опять всё раздал?! Отвечай! Если не скажешь, я от тебя уйду!
В это время из дома на шум выбежал маленький Е Бао, крича:
— Мама, мама!
Он запнулся и всем телом повалился прямо на корзину. Е Бао был уже не маленьким, а из-за того, что мать его баловала, рос довольно упитанным. От такого удара корзина перевернулась, и яйца разбились!
Земля тут же покрылась липкой желто-прозрачной жижей. Е-эр-сао в ярости схватила Е Бао и принялась его тузить. В мгновение ока двор наполнился криками женщины и плачем ребёнка, которые были слышны даже на улице.
Старик у лотка с вонтонами покачал головой и пробормотал:
— Эта семейка сроду добродетели не знала. Сестру продали, а всё не успокоятся — день-деньской грызутся. И чего им по-человечески не живётся?
Не успел он договорить, как раздался громкий «крах!». Старик вздрогнул, обернулся и увидел, что тот самый плечистый мужчина, который только что присел к нему, вдребезги разбил свою чашку о землю.
Прежде чем старик успел возмутиться, мужчина поднялся, протянул ему десять медных монет и глухо произнёс:
— Прошу прощения. Это за разбитую посуду.
Старик, собиравшийся было ругаться, увидел десять монет — на них можно было купить несколько новых чашек — и тут же расплылся в улыбке:
— Ничего страшного, господин. Не желаете ли ещё порцию вонтонов?
Е Пинжун качнул головой и тихо бросил:
— Нет.
Сказав это, он развернулся и ушёл. Он ещё несколько раз бросил на ворота дома семьи Е свирепые взгляды, после чего повернулся и зашагал прочь тяжёлой походкой.
***
Пока в доме Е царил хаос и крики, в поместье Ци всё было тихо и спокойно. Позже Е Цзяо снова отправилась смотреть на фонари, на этот раз вместе с Дун-ши, с которой давно не виделась. Вернулись они, как только стемнело.
Если бы Ци Юнь знал, он наверняка захотел бы её сопровождать, но Е Цзяо понимала, что дела с торговым караваном отнимают у него все силы. Крупных караванов было мало, а по-настоящему успешных — и того меньше. Ци Юнь, наладив связь с приказчиком Сунем, не собирался упускать эту возможность и все эти дни был крайне занят. Е Цзяо не хотела его беспокоить и даже не стала ничего говорить, чтобы он не волновался, а просто договорилась с Дун-ши.
Вернувшись, Е Цзяо ещё не успела войти, как увидела выходящего из комнаты лекаря Ли. Он шёл через боковую дверь двора. Е Цзяо заметила лишь его спину и не успела окликнуть, как он скрылся.
Она замерла, и сердце её тревожно сжалось. В последнее время здоровье Ци Юня пошло на поправку, и лекарь не заходил уже давно. Что же случилось, раз он внезапно явился? Неужели супругу снова стало хуже?
Е Цзяо в спешке толкнула дверь и увидела Ци Юня. Он сидел за столом и что-то внимательно изучал. Заметив вошедшую Е Цзяо, он с улыбкой спросил:
— Цзяо-нян, ты ведь читала эту книгу снова?
Увидев, что он в порядке, Е Цзяо выдохнула. Закрыв за собой дверь и развязывая завязки плаща, она подошла посмотреть:
— Какую книгу?
И тут её глаза наткнулись на обложку, где каллиграфически четко были выведены четыре слова:
«Шесть чудес цветочного строя».
[1] Маленький устав размером с мушиную голову (蝇头小楷, yíngtóu xiǎokǎi) — каллиграфический стиль, отличающийся особой четкостью и изяществом.
[2] Стихотворные строки — отсылка к стихотворению поэта Вэнь Тинъюня (династия Тан). Здесь используется игра слов: «красные бобы» (хун ду) — символ тоски по возлюбленному. В древности игральные кости делали из кости, вырезая точки и заполняя их красной пастой или бобами. Фраза «пронзает до мозга костей» (жу гу) созвучна с «вложенными в кость» бобами.