Ци Юнь вытирал руки. Услышав слова брата, он на мгновение замер, затем жестом велел ему сесть и произнес спокойным голосом:
— Какая именно семья Цай? Рассказывай яснее.
Е Цзяо велела Сяо Су подать Ци Мину приборы. Ци Мин не стал церемониться: первым делом он схватил рисовый колобок «матань» [1] и в два счета съел его, затем влил в себя полмиски каши. Почувствовав, что немного насытился, он заговорил:
— Та самая семья Цай, что держит винную лавку в городке. Столкнул меня с горы их двенадцатый сын, Цай-шиэр-лан. Мы с ним однокашники. Когда я возвращался домой с подвязанной рукой, именно он первым побежал докладывать учителю.
Ци Юнь, выслушав это, подумал, что в этом мире редко случаются столь идеальные совпадения. Чаще всего таковые подстроены людьми.
Хотя сам он еще не сталкивался с семьей Цай лицом к лицу, одного того, что они пытались строить козни, которые были вовремя раскрыты, и того, что винная лавка Ци переманила у Цай немало покупателей, было достаточно, чтобы вражда укоренилась. На торговом поприще всегда полагались на умения, но в мире никогда не было недостатка в тех, кто желает вытеснить конкурента окольными путями. Было ли дело в зависти Цай-шиэр-лана к Ци Мину или в мести за семейные дела — причина была не важна. Ци Юнь знал одно: теперь два дела слились в одно, что было весьма удобно.
Ци Мин, хоть и не вмешивался в семейные дела, в общих чертах знал, что Ци Юнь и семья Цай — не попутчики. Это было легко понять: в одном городке и ты продаешь вино, и я продаю вино. Покупателей конечное число: если купят у тебя больше, у меня купят меньше, и следом неизбежно возникнут трения между лавками. Между собратьями по ремеслу таится самая глубокая ненависть.
Потому Ци Мин и прибежал пораньше, чтобы рассказать обо всем Ци Юню — и в известность поставить, и совета попросить.
Е Цзяо всё это время молчала, подцепляя кончиками палочек яйцо. Услышав рассказ, она невольно посмотрела на Ци Юня с изумлением в глазах. Муж всегда был с ней предельно искренен. Заметив её взгляд, он отбросил холодность, смягчил черты лица и тихо спросил:
— О чем хочет сказать Цзяо-нян?
Он полагал, что Е Цзяо тоже удивлена тем, что за обоими происшествиями стоит одна и та же семья. Кто же знал, что внимание маленького женьшеня привлечет совсем другое:
— Двенадцатый сын? Неужели в их семье двенадцать детей? Как много!
Ци Мин: «...»
Ци Юнь: «...»
Впрочем, Ци-эр-лан среагировал быстро. Вероятно, он давно привык к тому, что внимание Е Цзяо сосредоточено на вещах необычных. Он тут же с улыбкой пояснил:
— В обычных семьях есть родовые кланы. Если вести счет по общему порядку старшинства в роду, то двенадцатый номер — не редкость.
Ци Мин добавил:
— Но у этой семьи Цай нет родового счета. Просто глава семейства набрал трех наложниц, вот детей и стало много. Да только толку-то? Выжило всего двое или трое. На заднем дворе сплошной разброд, а когда в доме нет покоя, о каком светлом будущем может идти речь?
Вскоре Ци Мин наткнулся на взгляд Ци Юня и тут же, проявив сообразительность, замолчал. Ци Юнь знал, что брат говорит правду, но порой правда звучит не слишком приятно.
В нынешние времена взять наложницу — дело непростое. Если не считать императорскую семью, то в знатных домах число наложниц не должно превышать девяти. Обычным же людям за наложницу нужно платить: кому-то тридцать лянов, кому-то — несколько сотен. Рядовым обывателям такие расходы не по карману. Семья Цай накупила наложниц, те нарожали детей, но распри в их доме никогда не утихали. Согласно законам нынешней династии, у наложниц нет статуса; тех, кого покупают и продают, немало, и в борьбе за право на жизнь они превращаются в «глазастых петухов», готовых выклевать друг другу очи. В доме неспокойно, мужчина не может навести порядок, и в итоге из десятка детей выжило едва ли трое.
Ци Юню претило говорить о дрязгах в чужих женских покоях, и в то же время он не хотел, чтобы об этом знала Е Цзяо. Не из жалости к семье Цай, а из опасения, что такие подробности могут напугать его супругу. В доме Ци царило согласие, Е Цзяо была доброй девушкой, умеющей ценить то, что имеет. Их жизнь должна быть прекрасной, к чему ей слушать о всякой грязи, что портит настроение?
Тем не менее, Ци Юнь добавил:
— В обычных семьях не берут наложниц без разбора. Наша семья — самая обыкновенная.
Ци Мин тоже понял, что сболтнул лишнего, и поспешил поддакнуть:
— Верно. Если считать на три поколения назад, в семье Ци никто не брал вторую жену. Жизнь всегда была мирной, так что не бери в голову, невестка.
Е Цзяо перевела взгляд с одного брата на другого. На самом деле она и не думала переживать — она не из тех, кто любит искать повод для расстройств. Они говорили о чужих делах, а значит, к ней это не имело отношения; нет нужды примерять чужие беды на себя. Однако раз уж они так старательно объясняли, Е Цзяо с улыбкой отщипнула кусочек матаня, поднесла его к губам Ци Юня и сказала:
— Быть «обыкновенной семьей» — это очень хорошо.
Ци Юнь улыбнулся, съел угощение и в ответ положил в тарелку жены побег бамбука, мягко произнеся:
— Да. Мне в этой жизни достаточно одной лишь Цзяо-нян.
Ставший невольным свидетелем этой сцены супружеской нежности, Ци Мин надул губы. Он вспомнил слова А-му [2]: та обещала подыскать ему невесту, как только он сдаст экзамены на степень цзюйжэня [3]. Лю-ши всё продумала: только получив статус цзюйжэня, он сможет рассчитывать на партию из равной по положению семьи. К тому же, если он добьется успеха, то станет чиновником, а жена чиновника должна быть человеком понимающим. Поэтому со сватовством не спешили.
Раньше Ци Мин не придавал этому значения, всё его внимание занимали книги мудрецов. Но сейчас, глядя на любящую пару перед собой, он вдруг тоже захотел, чтобы кто-нибудь кормил его матанями. Третий сын семьи Ци твердо решил: нужно усердно учиться, успешно сдать экзамены, ведь обзавестись женой — это и есть истинное счастье в мире людей!
Раз уж было решено проучить семью Цай, и второй брат его поддержал, Ци Мин отложил возвращение в академию и остался дома, чтобы обсудить план действий.
Е Цзяо не стала во всё это вникать. Ей приятнее было присматривать за своим лекарственным садом. Особенно за Камнепочкой — на ней уже начали завязываться плоды. Е Цзяо не смела расслабляться и каждый день строго по часам выносила горшок на солнце. Ци Юнь, глядя на это, подшучивал над ней: мол, видел он людей, что гуляют с птицами в клетках или с собаками на поводке, но его жена — особенная: она «выгуливает» цветы, прижимая горшок к груди.
Лю-ши, пользуясь тем, что после Нового года наступили спокойные дни, принялась обучать Е Цзяо играм, в которые обычно играли женщины, чтобы разогнать скуку. Сегодня она позвала Е Цзяо и Фан-ши поиграть в тоуху [4].
Для этой игры нужно было немногое: медный кувшин с узким горлышком и двумя «ушками», а также несколько длинных тонких деревянных стрел с острыми наконечниками и тупыми оперениями. В кувшин насыпали красную фасоль, чтобы стрелы при попадании не выскакивали, а затем соревновались, кто забросит больше. В девичестве Лю-ши очень любила эту забаву, но позже, когда домашних дел прибавилось, редко бралась за стрелы. Теперь же, вернувшись к игре, она обнаружила, что её меткость ничуть не померкла с годами.
Е Цзяо и Фан-ши играли еще неумело. Впрочем, это было лишь развлечение, никто не гнался за победой, и смех делал игру по-настоящему приятной. Бросив еще пару раз, Лю-ши присела отдохнуть, вытирая лоб платком.
— Годы берут свое, — вздохнула она. — Раньше могла метнуть два десятка стрел и не устать, а сейчас после пяти-шести уже дыхание сбивается.
Услышав это, Фан-ши тут же отложила стрелы и подошла налить Лю-ши чаю. На её круглом лице сияла улыбка:
— Матушка, даже так вы умудрились попасть прямо в ушко кувшина! Мы с Цзяо-нян вдвоем бросили больше тридцати, и кроме двух случайных попаданий, всё остальное улетело мимо.
Лю-ши понимала, что Фан-ши просто хочет её порадовать, но такое внимание со стороны невестки было ей приятно. Е Цзяо не умела говорить такие красивые слова, как Фан-ши, но маленький женьшень была натурой деятельной. Она отложила стрелы, вымыла руки и, вернувшись к столу, поставила на него принесенную с собой корзинку для еды. Вынимая тарелки, она сказала:
— Обычно я прихожу к матушке поесть сладостей, но сегодня Эр-лан вернулся пораньше и принес мне гуйхуагао [5] из лавки «Фэнхэчжай». Они еще теплые.
Лю-ши улыбнулась. Ей было приятно не только то, что Е Цзяо помнит о ней, но и то, что Ци Юнь балует жену подарками — это значило, что в их союзе царит гармония. Как свекровь, Лю-ши не походила на тех старух, что находят удовольствие в издевательствах над невестками. Напротив, она всегда была к ним добра. Она считала, что именно жены будут спутницами её сыновей всю оставшуюся жизнь. Быть доброй к Фан-ши и Е Цзяо означало проявлять любовь к собственным сыновьям. Больше всего Лю-ши ценила мир в доме, и счастье Ци Юня и Е Цзяо было для неё лучшей наградой.
Только когда Лю-ши взяла кусочек гуйхуагао, Фан-ши и Е Цзяо тоже потянулись к тарелке. Е Цзяо осторожно сжала сладость, боясь раскрошить её. Когда нежный вкус коснулся языка, маленький женьшень зажмурились от удовольствия.
Лю-ши тем временем спросила:
— Новый год прошел, но на улице еще не потеплело по-настоящему. Я знаю, что у эр-лана в лавке много дел, но ты, Цзяо-нян, должна напоминать ему, чтобы он берег себя. Здоровье превыше всего.
Е Цзяо послушно кивнула с кроткой улыбкой:
— Как раз в эти дни сянгун возвращается домой пораньше. Я обязательно передам ему ваши слова, матушка.
Фан-ши, услышав это, добавила:
— У Да-лана в поместье сейчас тоже затишье, он возвращается рано. Не собраться ли нам всем вместе за общим столом?
Лю-ши согласно кивнула, на её лице отразилась радость. Е Цзяо запомнила это предложение, чтобы позже передать его мужу.
А тот, о ком только что говорили, в это время находился в дворике Ци Мина. По чистой случайности туда же направлялся Ци Чжао. Старший брат семьи Ци сегодня тоже освободился пораньше. Он подумал, что еще не поздно позвать третьего брата прогуляться: хоть Ци Мин и прилежен в учебе, о здоровье и крепости тела тоже забывать нельзя, нечего сидеть в четырех стенах.
Но едва войдя во двор, Ци Чжао услышал голос Ци Юня:
— Я почти всё подготовил. Когда вернешься в академию, должен четко знать, что говорить и что делать. Не бойся последствий.
— Второй брат, в академии я сам справлюсь, но что ты собираешься делать с семьей Цай...
— Впредь в этом городке никакой семьи Цай не будет.
Ци Чжао широким шагом вошел внутрь:
— Эр-лан, Сань-лан, о чем это вы тут толкуете?
Братья не ожидали появления Ци Чжао. Поприветствовав друг друга, они услышали требование старшего брата говорить правду. В этой семье, хоть братья и занимались каждый своим делом, Ци Чжао как старший всегда проявлял о них заботу. Ци Юнь и Ци Мин не стали бы намеренно ничего от него скрывать. Поначалу они молчали лишь потому, что знали: характер старшего брата — прямой и честный. Он был человеком добродушным и не любил ввязываться в дрязги, вот они и оберегали его покой, боясь, что он не одобрит их затею.
Но теперь, когда вопрос был задан в лоб, Ци Мин преданно уставился на Ци Юня, и тот решил выложить всё как есть. Выслушав рассказ, Ци Чжао сурово нахмурился:
— Сань-лан действительно упал с обрыва? Почему же вы не рассказали об этом раньше?
Ци Мин поспешил оправдаться:
— Не хотели, чтобы ты и родители за меня переживали. К тому же я не хотел, чтобы ты...
— Кхм-кхм, — Ци Юнь негромко кашлянул, бросив на него холодный, предостерегающий взгляд.
Ци Мин тут же послушно склонил голову, проглатывая оправдания. Вид у него стал на редкость кротким:
— Старший брат, я признаю свою вину.
Ци Чжао махнул рукой:
— Оставь признания на потом. Сань-лан, сейчас с тобой всё в порядке?
Ци Мин продемонстрировал ему целую и невредимую руку:
— Всё хорошо, не волнуйся, брат.
После этого Ци Чжао перевел взгляд на Ци Юня:
— И как ты намерен поступить с семьей Цай?
Раз уж карты были раскрыты, Ци Юнь ответил прямо:
— Покончу с ними раз и навсегда.
Услышав это, Ци Мин похолодел: «Всё пропало!». Он решил, что прямолинейный старший брат сейчас устроит им нагоняй и сорвет все планы. Кто бы мог подумать, что Ци Чжао лишь серьезно кивнет:
— Хорошо. Эр-лан, Сань-лан, если понадобится помощь старшего брата — только скажите.
Ци Юнь опешил, а Ци Мин и вовсе уставился на брата с нескрываемым изумлением:
— Брат... ты... ты не будешь нас ругать?
— За что же вас ругать? — Ци Чжао взъерошил волосы на голове Ци Мина, его лицо оставалось строгим. — В обычных делах доброта к людям — лучший путь. Но семья — это граница, за которую заступать нельзя. Теперь, когда они посмели обидеть вас, если я не смогу защитить даже собственных близких, то какой из меня человек?
[1] Матань (麻团 má tuán) — жареные шарики из клейкой рисовой муки, покрытые кунжутом.
[2] А-му (阿妈妈 ā māma) — ласковое обращение к матери.
[3] Цзюйжэнь (举人 jǔrén) — ученая степень, дававшая право занимать государственные должности.
[4] Тоуху (投壶 tóuhú) — старинная игра «метание стрел в кувшин».
[5] Гуйхуагао (桂花糕 guìhuā gāo) — традиционное китайское пирожное из рисовой муки с добавлением цветов османтуса.