Эту книгу Е Цзяо узнала — ту самую, которую она поначалу приняла за исследование трав и цветов, а та оказалась пособием по делам супружеским. Маленький женьшень совершенно спокойно подошла к Ци-эр-лану, оперлась на его плечо и кивнула:
— Да. Это подарок от Чуньлань, конечно, я должна была его просмотреть.
Возможно, для Е Цзяо это был просто подарок или графическое руководство к некоему событию в будущем, но Ци Юнь, очевидно, был еще не готов так же непринужденно обсуждать с любимой супругой «весенние картинки».
Слегка покраснев кончиками ушей, Ци Юнь обнял Е Цзяо за талию и тихо спросил:
— И какие же выводы ты сделала после прочтения?
Е Цзяо естественным движением чуть повернулась, позволяя Ци Юню опереться на свою грудь. Она протянула руку, быстро пролистала несколько страниц и, указав на один из рисунков, произнесла:
— Мне кажется, это крайне неразумно. Разве может человек так вывернуться?
Ци Юнь: «...»
Изначально он хотел лишь подразнить её этой книгой, но теперь Ци-эр-лан чувствовал, что подразнил самого себя.
Заметив, что у Ци Юня покраснели уши, и вспомнив, как поспешно ушел лекарь Ли, Е Цзяо испугалась, не случилось ли чего с его здоровьем. Она поспешно схватила мужчину за запястье руки, лежавшей у неё на талии.
Тщательно прощупав пульс, Е Цзяо облегченно вздохнула.
Судя по биению крови, тело Ци Юня стало куда крепче, чем раньше. Хотя ему всё еще требовалась осторожность, он больше не был тем человеком, которого могло свалить порывом ветра. Похоже, лекарь Ли заходил лишь для повторного осмотра, и ничего серьезного не произошло.
Вот только в голове Ци-эр-лана сейчас роилось куда больше странных мыслей, чем обычно. Когда Е Цзяо внезапно обхватила его запястье, его чувства обострились. Например, когда мягкие подушечки пальцев женщины скользили по внутренней стороне его запястья, Ци Юню казалось, что его сердце колотится, словно барабан.
Он быстро захлопнул книгу и, задрав голову, посмотрел на Е Цзяо:
— Нянцзы.
Е Цзяо к этому времени закончила проверять пульс и собиралась отпустить руку. Услышав обращение, она машинально взглянула на него. Раньше Ци Юнь чаще называл её Цзяо-нян и редко — нянцзы, поэтому такое внезапное обращение заставило её на миг оцепенеть.
Впрочем, она быстро пришла в себя и ответила улыбкой, а её голос так и сочился сладостью, подобно меду:
— Сянгун.
Ци Юнь хотел что-то сказать, но это приторно-сладкое слово застряло у него в горле.
Как раз в этот момент Сяо Су постучала в дверь:
— Второй молодой господин, вторая молодая госпожа, накрывать на стол?
— Входи, — Е Цзяо уже проголодалась. Она весь день провела на ногах, в животе было пусто, так что возможность поесть её обрадовала.
Ци Юнь тоже не хотел морить жену голодом, поэтому отпустил её и поднялся вместе с ней.
За ужином им подали два вида супа: один — куриный, который любила Е Цзяо, а другой — из воловьих хвостов.
Ци Юнь взглянул на него и спросил:
— Откуда этот суп из воловьих хвостов?
Сяо Су тут же ответила:
— Госпожа велела приготовить на малой кухне. Сказала, что второй молодой господин в последнее время много трудился, да и вторая молодая госпожа эти дни была в заботах, вот и приказала сварить суп из воловьих хвостов, чтобы вы могли восстановить силы.
Ци Юнь кивнул. Сяо Су поспешно удалилась, прикрыв за собой дверь, а Ци Юнь налил Е Цзяо чашку супа.
Е Цзяо же, подперев подбородок ладонью, смотрела на Ци Юня с некоторым недоумением:
— И в каких же это заботах я была в последнее время?
Она перебрала в уме свои недавние дела: кроме еды и развлечений, единственным неожиданным событием была встреча с Е Пинжуном. Вспомнив о брате, Е Цзяо вдруг осознала, что так и не рассказала ему о Е-эр-лане. Е Пинжун не знает, насколько хорош её муж; при следующей встрече нужно будет обязательно его похвалить.
Пока она размышляла, Ци Юнь поставил перед ней чашу с супом. Его голос звучал с той нежностью, которую он приберегал только для неё:
— Пей побольше, чтобы не переутомляться.
Однако вплоть до конца ужина Е Цзяо так и не смогла придумать, где же она успела устать.
Когда после умывания наступило время переодеваться в ночное платье, Е Цзяо вдруг повернулась к Ци Юню:
— Сянгун, ты мне так и не сказал, правду ли рисовали в той книге.
Ци-эр-лан, который до этого не знал, как начать разговор, мгновенно поднялся, подошел к ней и, обняв за талию, притянул к себе:
— В той книге есть и правда, и вымысел. Кое-чему можно верить, а чему-то — нет.
Е Цзяо слегка склонила голову — ей показалось, что она слышит сердцебиение Ци Юня, которое было куда быстрее обычного. Но поскольку она только что проверяла его пульс и знала, что со здоровьем всё в порядке, то решила, что в комнате слишком жарко натоплено.
— Сянгун, а как же узнать, что там правда, а что — нет? — спросила она.
Ци Юнь склонился и прижался своим лбом к её лбу. Его голос был тихим и неспешным:
— Мы попробуем, и тогда узнаем.
Е Цзяо моргнула и мгновенно всё поняла. Если бы она была прежним маленьким женьшенем, она бы не догадалась, но Ци Юнь уже объяснял ей картинки, да и сама она их внимательно изучала, так что о сути дела могла догадаться.
Но первым делом Е Цзяо не засмущалась, а снова протянула руку и схватила Ци Юня за запястье, намереваясь еще раз проверить, достаточно ли он крепок для такого.
Ци Юнь решил, что она просто стесняется, и спокойно ждал, пока она вертит его руку так и эдак.
Убедившись, что здоровью Ци Юня ничего не угрожает, Е Цзяо улыбнулась ему, и голос её звучал по-прежнему нежно и мягко:
— Тогда научи меня.
Возможно, из-за того, что Е Цзяо говорила так открыто, остатки нервозности Ци Юня испарились. Уголки его губ приподнялись, он склонился и поцеловал её в висок:
— Хорошо.
Хотя это была уже не первая их брачная ночь, тогда всё было в спешке и без должных приготовлений — даже традиционное вино они пили позже. Е Цзяо, возможно, не придала этому значения, но Ци Юнь помнил об этом всегда.
Сегодня Е Цзяо ходила смотреть на праздничные фонари. Ци Юнь лишь притворился, что не знает об этом, хотя, расспросив Те Цзы или Сяо Су, он быстро выяснил правду. Но он не стал её разоблачать, а провел весь день дома, готовясь.
Красные свечи мерцали, согревая светом полог кровати, а на окна были наклеены алые иероглифы «двойное счастье». Из-за того, что в сумерках в спальне не зажигали огней, их не было видно, но теперь, при свете свечей, эти ярко-красные знаки выглядели необычайно празднично. Сейчас, во время празднования Нового года, красный цвет не казался неуместным, напротив, эти яркие краски наполняли привычную комнату особенным, чарующим чувством.
Когда благоухающая и мягкая Е Цзяо легла на ярко-красное одеяло, она почувствовала, что спине что-то мешает. Просунув руку под матрас, она выудила горсть красных фиников и сушеного лонгана.
Она с недоумением посмотрела на Ци Юня:
— Зачем это положили под матрас? Какая расточительность.
Ци Юнь поцеловал её в лоб:
— Их положили только с краю, в других местах нет.
Е Цзяо немного подвинулась, потерлась о постель и действительно, прижавшись к Ци Юню, перестала чувствовать неровности.
Ци Юнь задул свечи в спальне, но оставил гореть красные свечи в покоях. Благодаря их мерцанию в комнате не было кромешной тьмы — придвинувшись ближе, можно было разглядеть черты лица друг друга.
— Теперь, когда всё сделано как должно, это и есть юаньфан [1], — прошептал Ци Юнь.
Исполнив супружеский долг, он по-настоящему возьмет на себя ответственность за всю жизнь своей нянцзы, чтобы не обмануть её доверия.
Маленький женьшень, услышав это, решила, что он собирается спать, и поспешно сказала:
— Сянгун, ты же говорил, что научишь меня!
Как же так — еще не научил, а уже спать? Да еще и насыпал столько орехов и сухофруктов там, где она обычно спит, что теперь и не прилечь нормально.
Услышав эти слова, Ци Юнь почувствовал, как кровь прилила к лицу. В спальне с погашенными углями внезапно стало невыносимо душно. Для него это было впервые, и для его нянцзы — тоже. Сначала Ци Юнь немного робел, но эта фраза, произнесенная её звонким голоском, прозвучала для него как призыв. Он решительно опустил полог кровати, перевернулся, коснулся губами уголка рта своей жены и тихо прошептал:
— Тогда я научу тебя, а ты учись прилежно.
Е Цзяо, увидев его таким, необъяснимо испугалась. Однако маленький женьшень давно привыкла полагаться на него. Привычка — страшная вещь: раньше она была маленьким духом, привыкшим питаться землей, а теперь стала изнеженной барышней, которой мешает даже малейшая крошка под одеялом.
Ей было тревожно, но её первым порывом было прижаться к мужу. Мягкие руки обвились вокруг шеи мужчины, а голос звучал нежно:
— Сянгун, та книга такая толстая... Что, если я не успею всё выучить?
Но вскоре ей стало не до вопросов. Она хотела напомнить Ци Юню, чтобы он не приближался так сильно — вдруг его снова сверх меры переполнит жар? Но после недолгой возни она напрочь об этом забыла.
Сначала было больно, но после боли пришло странное удовольствие, и из горла невольно вырвался стон. Е Цзяо уже слышала подобные звуки раньше — та маленькая лисичка и её муж-ученый часто прятались в доме и издавали такие звуки, а вскоре лисичка целыми днями обнимала «цветы удачи» и родила пухлого младенца. Тогда маленькому женьшеню эти звуки казались раздражающими, но теперь, когда она познала их прелесть, в её голове осталась лишь одна мысль: «Выходить замуж — это действительно хорошо».
Спустя некоторое время послышалось тяжелое дыхание мужчины:
— Ничего страшного, мы будем учиться понемногу, когда-нибудь да выучим всё.
Е Цзяо была словно в тумане. Боль прошла, и теперь ей было так хорошо, что она лишь что-то пробормотала в ответ — то ли расслышала, то ли нет, просто покорно согласилась.
Когда красные свечи начали «плакать» воском, а луна поднялась над верхушками деревьев, они наконец затихли. Один за другим раздались два вздоха, полных удовлетворения.
Прошло еще немного времени, и послышался голос Ци Юня:
— Цзяо-нян, ты научилась?
— Научилась, — едва слышно ответила Е Цзяо.
Спустя мгновение она добавила мягко:
— Сянгун такой способный.
Мужчина усмехнулся. Маленький женьшень протянула руку и похлопала его:
— Ты устал? Если нет, давай поучимся еще.
Ци Юнь: «А?!..»
***
Пока в доме Ци за пологом наслаждались весенней ночью, на другой стороне Е-да-лан был далек от мирных мыслей.
Он давно покинул деревню семьи Е. Поскольку Е-эр-лан переехал, и соседи сменились, никто не узнал Е-да-лана по возвращении. Однако Е Пинжун был высок, обладал волевым лицом и производил впечатление надежного человека. К тому же нравы в деревне были простыми — стоило ему немного поспрашивать, как он тут же разузнал все новости.
Тем более что история с замужеством сестры Е-эр-лана наделала много шума. Как бы семья Е ни пыталась это скрыть, семья Ци устроила пышное торжество с музыкой и песнями, на которое сбежались жители всех окрестных деревень. Разумеется, разузнать подробности не составило труда.
Е Пинжун не сомневался, что жизнь Е-эр-лана была несладкой. Он знал, что брат трусоват по натуре: раньше он был под защитой старшего, но после того как Пинжун ушел на службу, бедняге пришлось столкнуться с трудностями.
Однако Е Пинжун и в страшном сне не мог представить, что его брат — которого он помнил пусть и трусливым, но честным и простым — ради двух серебряных слитков продаст родную сестру!
Возможно, для чужих людей это преподносилось как замужество в богатый дом ради безбедной жизни, но Е Пинжун, расспросив соседей Е-эр-лана, пришел к однозначному выводу: брат прогорел в делах, кредиторы пришли за долгами, и в итоге вторая невестка надоумила мужа запихнуть золовку в свадебный паланкин.
Без приданого, без свадебного пира — вот так, кое-как, её спровадили из дома!
Он там, на чужбине, рисковал жизнью, не щадя себя — разве не для того, чтобы обеспечить брату и сестре достойную жизнь? В итоге он вернулся: люди живы, но семья развалилась в прах.
Е-эр-лан — каков молодец — ну и подлец!
Е Пинжун порывался пойти и прибить Е-эр-лана одним ударом, но всё же он был военачальником, закаленным годами службы, и голова у него работала как надо.
Сестренка, должно быть, через силу улыбалась ему при встрече... При этой мысли Е Пинжун снова закипал от ярости. Но сорвать зло было не на ком, и даже когда он просто сидел, вид у него был пугающий.
Лю Жун видел, как Е Пинжун с самого возвращения сидит и копит в себе гнев. И хотя тот не проронил ни слова и не бушевал, глядя на его налитые кровью глаза и искаженное лицо, Лю Жуну действительно хотелось развернуться и сбежать.
Этот «бог смерти»... Пусть сейчас он вернулся с границы и обычно ведет себя степенно, Лю Жун никогда не забудет, как тот выглядел, когда был весь в крови врагов. Если этот человек придет в ярость, никто его не остановит.
Намереваясь ускользнуть, Лю Жун вдруг услышал голос Е Пинжуна:
— Лю Жун, разузнай для меня, что здесь в почете в управе: закон или деньги.
Вопрос был не в новинку. Хоть сейчас и были времена спокойные и ясные, если хотелось решить дело в управе не официально, нужно было знать, чем прокладывать путь — монетой или правдой; всё зависело от того, какой порядок установил местный уездный чиновник.
Только Лю Жун не совсем понимал:
— Тися Е, разве вы сами не говорили, что нельзя выдавать местонахождение Ванъе? Не слишком ли опрометчиво вот так сразу идти в управу?
Е Пинжун холодно ответил:
— Я поговорю с Ванъе. Лично я там не появлюсь. Я лишь заставлю второго брата подписать одну бумагу.
Лю Жун замер, не понимая, почему этот человек, который всегда так дорожил братом и сестрой, вдруг заговорил о нем так официально. Однако он не стал задавать лишних вопросов, а лишь спросил:
— Какую бумагу?
Е Пинжун закрыл глаза, и слова его прозвучали так, будто их выдавливали сквозь зубы:
— О разрыве отношений между нами, двумя братьями. С этого момента мы разделены. Ни слава, ни позор друг друга нас более не касаются. В жизни и в смерти мы теперь чужие люди.
[1] Юаньфан (圆房, yuánfáng) — досл. «округление комнаты», старинный китайский эвфемизм для первой брачной ночи. В китайской культуре круг — символ гармонии, полноты и единства. Пока супруги не вступили в интимную близость, их брак считается «незавершенным», как бы не имеющим формы. Когда же происходит близость, «углы» исчезают, и союз становится целостным (круглым).