Словно нефритовое дерево

Фан Ли был человеком честным и прямым, это правда, однако за свою жизнь он повидал немало людей, прибывавших и с юга, и с севера.

Пусть Е Пинжун и был одет как обычный простолюдин, но рядовые обыватели редко обладали столь статной и мощной фигурой. Особенную настороженность вызывал его ледяной, пронзительный взгляд — Фан Ли инстинктивно почувствовал, что этот человек пришел с недобрыми намерениями.

Ранее, когда винная лавка только открылась, сюда уже наведывались местные задиры, чтобы устроить беспорядок, и Фан Ли опасался, не из их ли числа этот гость. Прямо высказать свои подозрения он не мог, поэтому лишь слегка помедлил, собираясь подозвать людей, пришедших с управляющим Суном, чтобы те хорошенько расспросили незнакомца.

В этот момент из внутренних комнат вышла Дун-ши, желавшая помочь мужу, и случайно услышала слова Е Пинжуна. Она выступила вперед и, приветливо улыбнувшись, спросила:

— Кто хозяин твоего дома?

На самом деле, если бы Е Пинжун хотел увидеть младшую сестренку, ему достаточно было сказать: «Я — старший брат вашей хозяйки». Но в сердце Е-да-лана все еще жила уверенность, что брак Е Цзяо и Ци Юня не продлится долго. Он не желал иметь ничего общего с семьей Ци, поэтому спокойно ответил:

— Моя... хозяйка по фамилии Мэн. Хозяин беспокоится, вот и прислал меня разузнать, как дела.

Услышав это, Дун-ши сразу поняла, что человек действительно пришел из аптеки семьи Мэн, и подала Фан Ли знак глазами. Тот мгновенно все понял и с улыбкой пригласил Е Пинжуна войти. Сама же Дун-ши, отдав распоряжения, вернулась во внутренние покои.

Едва она присела рядом с Е Цзяо, как вошли еще две гостьи. Подняв глаза от чашки с чаем, Е Цзяо узнала в идущей впереди женщине Чжан-ши, которую видела в храме перед молебном. За ней следовала девушка в водянисто-зеленом платье; ее лицо скрывала тонкая газовая вуаль, а сама она казалась хрупкой и нежной, точно ива на ветру.

В храме эта Чжан-ши враждовала с Лю-ши. И хотя сама Е Цзяо не осознавала, что помогла свекрови «нанести ответный удар», дух маленького женьшеня прекрасно видела, что отношения между ними натянутые. Поэтому, когда Чжан-ши вошла, Е Цзяо сделала вид, что не заметила ее: не встала и не проронила ни слова.

Дун-ши тоже не спешила их приветствовать. Заметив взгляд Е Цзяо, она вполголоса пояснила:

— Я не обязана кланяться каждому встречному. Среди присутствующих они — величины незначительные, да и семейное дело у них невелико. Позже подойду, чисто из вежливости кивну.

Е Цзяо не особо интересовали дела семьи Чжан, ее внимание привлекла женщина с вуалью.

— Зачем она закрывает лицо? — полюбопытствовала она.

Дун-ши взглянула в ту сторону и, прикрыв рот платком, прошептала:

— Это ее невестка, Цянь-ши. Вечно мнит себя писаной красавицей, шагу не ступит без вуали из тончайшего шелка — боится, как бы кто лишний раз на нее не посмотрел.

Е Цзяо моргнула и с любопытством спросила:

— И насколько же она хороша?

Дун-ши, даже не глядя больше на невестку Чжан-ши, окинула взглядом Е Цзяо и Мэн-ши:

— Куда ей до Цзяо-нян и Хуэй-нян.

Е Цзяо и впрямь была очаровательной и яркой, а Мэн-ши — утонченной и изящной, так что слова Дун-ши не были пустой лестью. Маленький женьшень совсем запуталась:

— Если так, то зачем же ей прятаться?

Дун-ши задумалась:

— Может, боится привлечь лишнее внимание?

— Боюсь, ее намерения прямо противоположны, — негромко произнесла Мэн-ши. — Как говорится, истинный мудрец скрывается в толпе: чем обычнее ты выглядишь, тем меньше на тебя смотрят. Все вокруг ведут себя естественно и непринужденно, и только она кутается в шелка. Кажется, будто скрывается, а на деле — только притягивает взгляды. Видимо, очень уж хочет, чтобы никто не упустил из виду ее «несравненную красоту».

Е Цзяо слегка склонила голову набок:

— Но ведь Чунлань сказала, что она нам и в подметки не годится.

Мэн-ши лишь прикрыла рот рукой, скрывая улыбку, и не стала продолжать, переведя разговор на цветы и травы.

Тем временем на другой стороне комнаты Чжан-ши втайне скрежетала зубами. Ее невестка Цянь-ши была девицей высокомерной, но, к несчастью, происходила из заурядной семьи. Не сумев выйти замуж за знатного господина, она была вынуждена довольствоваться сыном Чжан-ши.

Однако и после свадьбы Цянь-ши не перестала капризничать: то примется лить слезы средь бела дня, то начнет играть на цине в полночь, во всем подражая роковым красавицам из любовных романов. Одевалась она исключительно в белое или бледно-серое, что выглядело, честно говоря, тоскливо.

Семья Чжан занималась торговлей. Пусть их дело не было огромным, но на жизнь хватало. Невестку брали в надежде, что она, будучи грамотной и сообразительной, поможет в семейном бизнесе. Кто же знал, что эта Цянь-ши предпочтет оплакивать засохшие ветки, вместо того чтобы палец о палец ударить ради дома? Да еще и вечно носила траурные цвета, что для торговцев было дурной приметой.

Будь она дочерью из знатного или богатого рода — делай что хочешь, семья обеспечит любую прихоть. Но муж Чжан-ши был владельцем маленькой лавки, и каждый грош доставался им упорным трудом. Откуда у этой девицы взялись замашки небожительницы, не ведающей земных забот?

Когда разгневанная Чжан-ши пыталась ее урезонить, та лишь важно заявляла, что не желает осквернять свою чистую душу «запахом меди». Чжан-ши этого искренне не понимала: если бы не этот самый «запах меди», откуда бы взялись ее наряды и дорогая бумага? С неба упали? Получалось, они в дом не невестку взяли, а бодхисаттву на алтарь возвели.

Беда была в том, что сын Чжан-ши души не чаял в жене и во всем ей потакал. Ради нее он не раз ссорился с матерью. Чжан-ши, любя сына, была вынуждена смириться.

На самом же деле Цянь-ши не была никакой утонченной поэтессой. Вся эта театральность служила лишь одной цели — казаться особенной, чтобы иметь повод отлынивать от домашней работы. Зачем напрягать мозги ради семейного дела, если можно жить на всем готовом?

При этом она действительно верила в свою исключительную красоту. Собираясь в аптеку семьи Ци, она нацепила лучшие шпильки и надела самое нарядное платье, намереваясь затмить всех присутствующих дам. Знай Чжан-ши, о чем думает ее невестка, она бы, наверное, отправила ее обратно к родителям в тот же миг.

Но стоило им войти, как Цянь-ши первым делом увидела Е Цзяо и Мэн-ши. В плане природной красоты они были свежее, в плане украшений — изысканнее. Она проигрывала им по всем статьям. Задуманный эффект — снять вуаль и услышать восторженные вздохи — пошел прахом. Цянь-ши начала тихонько всхлипывать, отчего у Чжан-ши запульсировало в висках.

Поскольку вокруг было много любопытных глаз, Чжан-ши, не желая устраивать сцену, вывела невестку из залы в коридор у сада и зашипела:

— Дома можешь ныть сколько влезет, но не смей позорить меня на людях!

Цянь-ши чувствовала себя безмерно обиженной, хотя и не могла толком объяснить почему. От выговора ей стало еще горше. Чжан-ши едва сдерживалась, чтобы не отвесить ей пощечину, но помнила, как сын дрожит над этой «хрупкой фиалкой». Старший сын Чжан-ши как раз беседовал с другими купцами впереди, и если бы он узнал, что мать обидела его жену, поднялся бы шум на всю округу.

— Вытри слезы, — сквозь зубы велела Чжан-ши. — Я знаю, что ты хотела показать себя, но не стоит так убиваться. Если Да-лан увидит тебя в таком состоянии, у него сердце разорвется.

Цянь-ши обиженно взглянула на свекровь и прошептала:

— Матушка, мне просто не по себе.

«Не по себе от чего? От того, что другие красивее тебя?» — подумала Чжан-ши. Какая глупость — завидовать тому, что дано от природы. Но вслух она сказала другое:

— Твой Да-лан всегда рядом с тобой, а что есть у этой Е-ши? Около Нового года ко второму молодому господину Ци снова звали лекаря. Говорят, он при смерти. Какой бы красавицей она ни была, скоро станет вдовой.

Чем больше Чжан-ши говорила, тем больше сама в это верила, вспоминая обиду, нанесенную ей Лю-ши в храме. Наверняка та просто делала хорошую мину при плохой игре.

Цянь-ши замерла, а затем на ее лице промелькнула тень улыбки:

— Правда?

— Стану я тебе врать, — Чжан-ши решила воспользоваться моментом, чтобы наставить невестку. — Если будешь добра к Да-лану, впереди тебя ждет долгая и счастливая жизнь. Он у нас здоров и крепок, грех жаловаться. Зачем тебе мериться с той, чья судьба столь печальна?

Цянь-ши закивала, ее слезы мгновенно высохли. Казалось, чужое несчастье чудесным образом исцелило ее душевные раны. Успокоившись, свекровь и невестка вернулись обратно, словно ничего не произошло, не подозревая, что их разговор от начала до конца слышал Е Пинжун, стоявщий в тени за углом.

Е-да-лан прищурился, его кулаки сжались так сильно, что побелели костяшки, а челюсти свело от ярости.

***

В зале на появление и уход Чжан-ши с невесткой никто не обратил особого внимания — они не были важными гостями. До наступления благоприятного часа оставалось еще немного времени, и Дун-ши распорядилась подать новые угощения.

На этот раз гостям поднесли горячий десерт из красной фасоли. Фасоль была разварена до нежнейшего состояния, протерта через сито, чтобы избавиться от шелухи, и смешана с мелкозернистым сахаром. В каждой чаше плавали белоснежные шарики из клейкого риса, украшенные россыпью измельченных цукатов. Блюдо было густым, сладким и удивительно согревающим.

Многие гости про себя отметили, что семья Ци, должно быть, заработала немало денег. Сахар был дорогим удовольствием, и даже в зажиточных домах такие сладости не ели каждый день, а здесь ими щедро угощали всех подряд.

Е Цзяо не придала этому значения. Утром она съела несколько мясных булочек, поэтому была не слишком голодна. Отведав одну порцию ради интереса, она отставила чашу. Мэн-ши тоже лишь пригубила десерт. Заметив мелькнувшую за окном тень, она посмотрела на Е Цзяо и, увидев, что та закончила, отложила ложку.

— Цзяо-нян, если ты не занята, не согласишься ли составить мне компанию в саду? — с улыбкой спросила она. — Погода чудесная, и мне очень любопытно посмотреть, как выглядят эти «Цветы удачи», о которых вы говорили.

Е Цзяо повернулась к Дун-ши:

— Чунлань, ты пойдешь с нами?

— Идите пока вдвоем, — улыбнулась та. — Я закончу здесь с делами и присоединюсь к вам.

Е Цзяо радостно кивнула и вместе с Мэн-ши и служанкой Сяо Су направилась в задний сад. Однако Мэн-ши пришла туда вовсе не ради цветов. Она лишь хотела оказать услугу Е Пинжуну. Увидев его фигуру в отдалении, Мэн-ши замедлила шаг и остановилась.

Е Цзяо с удивлением посмотрела на него:

— Брат? Что ты здесь делаешь?

Она не видела его раньше у лотка для игры в гуаньпу и не знала, что он служит охранником у Чу Чэнъюня и Мэн-ши. Е Пинжун не хотел втягивать сестру в свои дела, поэтому не стал ничего объяснять. Он лишь слегка поклонился Мэн-ши:

— Госпожа, могу ли я переговорить с сестрой наедине?

Мэн-ши кивнула — именно ради этого она и привела Е Цзяо — и, не задавая вопросов, отошла в сторону, делая вид, что увлеченно разглядывает бутоны.

Е Цзяо подошла к брату. Не успела она открыть рот, как Е Пинжун глухо произнес:

— Цзяо-нян, сколько же ты натерпелась за эти годы...

Е Цзяо опешила. Она подняла голову и увидела, что глаза сурового воина наполнились слезами, а смотрит он на нее с нескрываемой болью и жалостью.

Маленький женьшень плакала редко — разве что когда сильно переживала за Ци Юня. В остальное время ее жизнь была вполне комфортной, и причин для слез не находилось. Видеть, как этот огромный мужчина готов разрыдаться, было для нее в новинку. Она поспешно протянула ему свой платок:

— Мне вовсе не было тяжело, правда! Моя жизнь сейчас очень хорошая. Брат, не плачь, на улице холодно, глаза воспалятся.

Ее мягкий, полный искренней заботы голос заставил Е Пинжуна расчувствоваться еще сильнее. За долгие годы на войне он привык ходить по краю могилы. О его жизни никто не заботился, и сам он ее не ценил. Кто бы мог подумать, что кто-то проявит к нему такую простую нежность?

Только его маленькая сестренка могла так за него переживать. А он... он не защитил ее перед уходом, оставил на растерзание подлому второму брату, из-за которого она столько перенесла.

В своем воображении Е Пинжун уже нарисовал картину горькой судьбинушки сестры, но усилием воли сдержал слезы. Он не был человеком сентиментальным, просто чувства на мгновение взяли верх. Не решаясь осквернить чистый платок сестры, он просто вытер глаза пальцами и серьезно произнес:

— Цзяо-нян, тебе не нужно бояться семьи Ци. Сейчас я — тися седьмого ранга. Пусть я и не гражданский чиновник, но нахожусь на жалованье у казны. Если я настою на вашем хэли [1], семья Ци не посмеет удерживать тебя силой.

— Хэли?.. — Е Цзяо замерла и решительно покачала головой. — Брат, я не хочу расторгать брак.

Е Пинжун, уже убедивший себя в ее страданиях (особенно после того, как наслушался слухов о больном Ци Юне), решил, что сестра просто слишком добра и не хочет обременять его своими проблемами.

— Все знают, что Ци-эр-лану недолго осталось, — убеждал он. — Наш второй брат — подонок, но я тебя в обиду не дам. Если захочешь, я буду заботиться о тебе всю жизнь. Захочешь жить самостоятельно — помогу тебе оформить статус женского домохозяйства.

Е Цзяо не совсем понимала, что такое «женское домохозяйство», но она видела, что брат впал в глубокое заблуждение. Он искренне любил ее, просто эта любовь приняла немного странную форму. Маленький женьшень не любила недомолвок — если есть недопонимание, его нужно устранить сразу.

Она посмотрела прямо в глаза брату и серьезно ответила:

— Брат, каждое мое слово — правда, я тебя не обманываю. Раньше муж и впрямь был слаб здоровьем, но сейчас он совсем поправился. Свекровь меня любит, в семье мир и согласие между братьями. Клянусь, меня никто не обижает.

Е Пинжун молчал, внимательно изучая ее лицо. Е Цзяо не боялась его неверия, она знала только одно:

— Я не соглашусь на хэли. Я хочу прожить с мужем всю жизнь.

Голос ее звучал мягко, но в нем была такая твердость и ясность, что уверенность Е Пинжуна пошатнулась.

В этот момент Сяо Су, которая не смела мешать их разговору, заметила вдалеке Те Цзы, машущего ей рукой. Она поспешила к хозяйке:

— Вторая молодая госпожа, второй молодой господин прибыл!

Лицо Е Цзяо мгновенно озарилось радостью, словно у нее за спиной выросли крылья.

— Брат, пусть муж сам тебе все скажет! — воскликнула она. — Он всегда говорит очень разумно, он объяснит тебе все гораздо лучше меня.

Е Пинжун был потрясен известием о приезде Ци Юня. Согласно слухам, тот был прикован к постели и дышал на ладан, ожидая своего часа. И вдруг этот человек самолично приехал сюда?

Увидев, как Е Цзяо вместе с Сяо Су бежит к воротам, Е Пинжун размашистым шагом последовал за ними.

Для остальных гостей появление экипажа Ци Юня тоже стало огромным сюрпризом. Те сплетни, что слышал Е Пинжун, были известны всем. Ци Юнь так долго не показывался на людях, что даже хвалебным речам управляющих никто не верил. В народе говорили, что он либо живой труп, либо выглядит настолько ужасно и свирепо, что одним своим видом может до смерти напугать ребенка.

Любопытство взяло верх: даже знатные дамы, сидевшие в зале, вышли на галерею, вытягивая шеи, чтобы взглянуть на таинственного Ци-эр-лана.

Как раз когда Е Цзяо подбежала к воротам, карета Ци Юня остановилась. Те Цзы бросился вперед, подставил скамеечку и откинул полог, намереваясь помочь хозяину выйти, но изнутри раздалось спокойное:

— Не нужно.

Голос мужчины был глубоким и приятным; в нем больше не было болезненной хрипоты — он звучал чисто и ясно, подобно звону камня, упавшего в родниковую воду.

Когда Ци Юнь вышел из кареты, вокруг на мгновение воцарилась абсолютная тишина. Е Пинжун невольно замедлил шаг и замер, ошеломленно глядя на своего названого зятя.

Ци Юнь стоял перед ними — спокойный, статный, с ясным взглядом. Прекрасный и благородный, словно нефритовое дерево, овеваемое весенним ветром.

[1] Хэли (和离, hélí) — расторжение брака по взаимному согласию сторон.