На следующий день Е Цзяо проснулась рано. Зевнув и услышав громкий крик Сяо Хэя, она невольно улыбнулась. Еще совсем недавно Сяо Хэй был так подавлен, что не издавал ни звука, а по утрам кукарекал совсем вяло. Теперь же, судя по всему, маленькая одежка, сшитая Сяо Су, пришлась петуху по душе. Она прикрыла его лысый хвост, и Сяо Хэй снова стал самым красивым в курятнике.
Однако, отсмеявшись, Е Цзяо почувствовала легкую ломоту в пояснице. Болела не только поясница, но и спина: тело, давно не испытывавшее таких интенсивных физических нагрузок, явно еще не привыкло. После пробуждения всегда наступает момент легкой растерянности, и эта легкая ноющая боль заставила Е Цзяо прийти в себя.
Она протянула руку и слегка помассировала поясницу. Изучение медицинских трактатов позволило ей хорошо разбираться в акупунктурных точках. Слегка отрегулировав силу нажатия, она почувствовала облегчение, и вскоре ей стало гораздо комфортнее. Вот только после того, как боль утихла, она почувствовала голод.
Е Цзяо погладила свой мягкий животик, подняла голову и посмотрела на профиль спящего Ци Юня. Ей не хотелось так просто вставать. Протянув руку и слегка коснувшись ресниц мужчины, маленький женьшень тихонько рассмеялась и прошептала:
— Сянгун и впрямь невероятен.
Но крепко спящий Ци Юнь, очевидно, никак не мог ответить на похвалу Е Цзяо. Маленький женьшень не придала этому значения и продолжила играть с его ресницами, однако заметила, что Ци Юнь по-прежнему спит глубоким сном. Сердце Е Цзяо екнуло: она подумала, не слишком ли утомила его, и, протянув руку, осторожно коснулась запястья мужчины. А затем от удивления широко распахнула глаза.
Если раньше состояние её сянгуна можно было описать как временное спасение с края гибели, то теперь оно по-настоящему стабилизировалось. Пусть он по-прежнему был намного слабее обычного человека, но достичь стабильности в его нынешнем состоянии уже было нелегким делом. Е Цзяо не стала глубоко копаться в причинах, на ее лице уже заиграла улыбка.
Вот только улыбалась она не только потому, что Ци Юню стало лучше, но и потому, что прошлой ночью ей было действительно очень хорошо. Маленький женьшень всегда называла вещи своими именами: раз уж это дело не вредит ему, а наоборот, приносит пользу, значит ли это, что в будущем, чем больше, тем лучше? Однако Е Цзяо также понимала: вчера ей было хорошо, а вот для Ци Юня это оказалось слишком сильным «питательным средством».
Но почему-то раньше, когда он получал слишком много «питания», у него поднималась высокая температура, до смерти пугая ее, а сейчас, получив избыток, он лишь крепко спал без каких-либо отклонений, да и по пульсу не было заметно ничего странного. Возможно, основа здоровья сянгуна стала стабильнее, и он смог сам всё это усвоить?
Е Цзяо была немного сбита с толку и, не зная, что предпринять, не стала вставать. Она лишь слегка повернулась на бок, лежа рядом с Ци Юнем, и осторожно убрала закинутые на мужчину руки и ноги, чтобы не давить на него. Крик Сяо Хэя постепенно стих, и вокруг снова воцарилась тишина. Е Цзяо тихо лежала рядом со своим сянгуном, глядя на него широко открытыми глазами, держа его за руку и внимательно наблюдая за изменениями пульса.
То ли из-за того, что было слишком тихо, то ли из-за того, что пульс Ци Юня оставался неизменным, Е Цзяо немного замечталась. Холодное равнодушие ее мужа к посторонним и его мягкую нежность к ней самой Е Цзяо уже испытала в полной мере. Неизменным оставалось лишь то, что, когда этот человек бодрствовал, с кем бы он ни был, он всегда казался погруженным в раздумья. Он всегда был спокоен, в его голове таился блестящий ум, а в сердце — великолепные планы. Маленький женьшень инстинктивно видела в нем опору, но никогда не разглядывала его внимательно во время сна.
Сейчас, глядя на него, она видела, что даже во сне он сохранял правильную позу, однако лицо его было расслабленным. Выражение его лица было спокойным и безмятежным, под глазами исчезли темные круги, на бледной коже было не так много румянца, но она больше не казалась болезненно мрачной. Приподнявшись, Е Цзяо смотрела на него и чувствовала, что никак не может наглядеться. Ее сянгун просто красавец.
Почувствовав утреннюю прохладу за пределами одеяла, Е Цзяо снова легла, но от всех этих движений почувствовала, что проголодалась еще сильнее. И хотя в глубине души она понимала, что с Ци Юнем ничего страшного не случится, она все равно не хотела вот так просто вставать. Оставлять его одного в постели было как-то тревожно. Подумав, маленький женьшень стрельнула глазками, повернулась на бок и засунула руку под внутреннюю часть матраса. Пошарив там, она достала горсть сухофруктов. Е Цзяо тайком заглянула под одеяло и увидела красные финики и лонган. Вполне съедобно.
В обычное время Е Цзяо ни за что бы не стала есть в постели — убирать потом хлопотно, но сейчас обстоятельства вынуждали. Она осторожно потянула к себе платок, придвинула прикроватный столик, расстелила платок и стала осторожно брать сухофрукты и есть. Они хрустели на зубах, и вкус был совсем неплох.
Съев половину, Е Цзяо заметила, как дрогнули ресницы Ци Юня — казалось, он вот-вот проснется. Она тут же зажала рот рукой и вытянула шею в его сторону. Поняв, что мужчина лишь слегка пошевелился, но не проснулся, она с облегчением выдохнула. Впрочем, это также значительно успокоило Е Цзяо: раз он не впал в беспамятство, значит, с организмом нет серьезных проблем.
Больше не задерживаясь в постели, чтобы пялиться на него, она убрала руку, села, накинула на себя верхнюю одежду, затем аккуратно убрала за собой, и только после этого спустилась на пол. Встав перед кроватью, маленький женьшень задумалась: почему вообще под одеялом были спрятаны эти вещи? Ци Юнь ничего толком не объяснил, но Е Цзяо догадывалась, что это связано с какими-то правилами или обычаями. Моргнув, она осторожно сунула свернутый платок с отходами обратно под матрас.
Опустив полог кровати и разжегши угольную жаровню, Е Цзяо дождалась, пока в комнате станет тепло, как весной, и лишь затем принялась за туалет. Накинув плащ, она вышла за дверь и направилась ко двору Лю-ши. Было уже не рано, и Е Цзяо пришла как раз в тот момент, когда госпожа Лю молилась Будде. Не желая мешать, она пошла к Лю-момо, чтобы поучиться наносить румяна. Теперь Е Цзяо уже могла четко различать качество различных румян, а также сама мастерила хуадянь [1] для украшения лица, вникая во все тонкости.
Когда Лю-ши вышла, Е Цзяо как раз приклеивала один хуадянь между бровей. Лю-ши взглянула на нее и невольно сказала:
— Тебе очень идет.
Услышав ее голос, Е Цзяо поняла, что свекровь уже закончила молиться. Она с улыбкой поднялась, подошла, чтобы помочь женщине сесть, и весело произнесла:
— Матушка, научите меня, как его вырезать?
Лю-ши велела ей сесть напротив и ответила не сразу, а сначала обратилась к Лю-момо:
— Сходи в чайную комнату, я велела подогреть закуски, принеси их сюда.
И только после этого госпожа Лю сказала Е Цзяо:
— Эти хуадянь такие крошечные, если вырезать их самой — не миновать лишней мороки. Если захочешь какой-то узор, просто купи. А если не сможешь купить, достаточно нарисовать эскиз, и мастера все сделают. В крайнем случае, можно просто нарисовать их киноварью, эффект будет тот же.
Е Цзяо внимательно все запомнила и с улыбкой кивнула. Лю-ши тоже улыбнулась, заведя разговор о домашних делах. Когда Лю-момо вернулась с закусками, Е Цзяо как раз спрашивала:
— Матушка, а почему под матрас прячут финики, лонган и тому подобное?
Услышав это, Лю-ши инстинктивно поднесла платок к губам, скрывая улыбку, а затем мягко ответила:
— Это такой обычай, добрая примета. Благословение на то, чтобы жизнь была процветающей и сладкой, а также пожелание скорейшего рождения благородного наследника.
Е Цзяо моргнула:
— Скорейшего рождения благородного наследника?
— Да, красные финики, арахис, лонган и семена лотоса — все вместе это и значит «скорейшее рождение благородного наследника», — с улыбкой объяснила Лю-момо.
Однако Е Цзяо помнила, что Ци Юнь положил только финики и лонган, а арахиса и семян лотоса там не было. Впрочем, Е Цзяо не стала расспрашивать дальше. Раз уж это обычай, она решила вернуться и, пока Ци Юнь еще не проснулся, восполнить то, что тайком съела.
Как только Е Цзяо ушла, госпожа Лю поднялась и вернулась в маленькую молельню. Она чинно опустилась на колени на молитвенную подушку, не в силах сдержать улыбку на лице, и тихо прошептала:
— Хвала Бодхисаттве, хвала Бодхисаттве.
Стоявшая рядом Лю-момо была в некотором недоумении:
— Госпожа, случилось что-то хорошее?
Лю-ши посмотрела на нее:
— Эр-лан сегодня ведь встал поздно, не так ли?
Лю-момо подтвердила:
— Судя по тому, что брови второй молодой госпожи не были тщательно прорисованы, второй молодой господин, должно быть, еще не вставал.
К настоящему времени то, что Ци-эр-лан любит рисовать брови своей жене, уже не было секретом. В конце концов, это была красивая история, не табуированная тема, и, упоминая ее, можно было лишь похвалить второго молодого господина семьи Ци за супружескую гармонию. Эр-лан встал поздно, а невестка начала расспрашивать о таких вещах — сложив одно с другим, разве трудно догадаться?
С улыбкой на лице госпожа Лю снова посмотрела на статую Бодхисаттвы, мягко перебирая в руках четки. Но, погрузившись в мысли, женщина проронила слезу, хотя улыбка так и не сошла с ее губ. В это же время в прошлом году она каждый день переживала, что ее второй сын уснет и больше не проснется. В таком постоянном страхе Лю-ши прожила много лет, не зная покоя.
Теперь состояние ее Эр-лана стабильно, Цзяо-нян покладистая и послушная, о чем еще можно просить? Снова перебрав четки, Лю-ши слегка прикрыла глаза и больше не проронила ни слова.
Тем временем, проснувшись, Ци Юнь первым делом потянулся на другую половину кровати. Обычно он просыпался раньше Е Цзяо, и первым делом по утрам проверял, спокойно ли спала его Цзяо-нян. Несколько раз он видел, как ночью Е Цзяо сбрасывала одеяло, а потом, замерзнув, натягивала его обратно, или же зарывалась к нему в объятия, так что Ци Юнь уже почти привык спать в обнимку с ней. Вставая по утрам, Ци-эр-лан любил проверять, хорошо ли укрыта жена, и если одеяло сползло, он заботливо подоткнет его.
Однако сегодня его рука нащупала лишь пустоту. Ци Юнь мгновенно проснулся, приподнялся на локтях и повернул голову в сторону. Комната уже была согрета жаровней, так что, даже откинув одеяло, он не почувствовал холода, но в памяти живо всплыли все события вчерашнего дня. Минувшей ночью красавица впервые ответила взаимностью, поддавшись чувствам, и одеяло с утками-мандаринками [2] пошло красными волнами.
Ци Юнь мгновенно покраснел, но тут же заставил себя успокоиться, подумав, а не приснилось ли ему все это. С тех пор, как они с Цзяо-нян начали делить ложе, такие сны снились ему нередко. Однако вскоре Ци Юнь почувствовал, что под матрасом что-то лежит. Сунув туда руку, он вытащил платок, развернул его и увидел горстку фруктовых шкурок.
Ци Юнь: «...»
На мгновение Ци Юнь растерялся, не зная, как на это реагировать, но в конце концов уголки его губ слегка приподнялись. Положив платок на прикроватный столик, он встал, откинул полог и увидел Е Цзяо, которая как раз открывала дверь. В руках девушки была зажата горсть «припасов», которые она собиралась сунуть обратно, пока Ци Юнь не проснулся, но кто же знал, что она столкнется с ним лицом к лицу.
Поспешно спрятав руки за спину, маленький женьшень забегала глазами:
— Сянгун, ты проснулся? Не голоден? Я сейчас же велю подать завтрак.
Но не успела Е Цзяо договорить, как увидела, что Ци Юнь подзывает ее рукой. Она мелкими шажками подошла и присела на край кровати. Ци Юнь протянул руку, мягко нажал на ее спину и поясницу и с улыбкой спросил:
— Устала?
Маленький женьшень послушно кивнула, а затем покачала головой:
— Утром была уставшей, но сейчас уже нет. Сянгун, откуда ты знаешь, что я устала?
А знал Ци Юнь потому, что сейчас его собственная спина и поясница слегка ныли, особенно когда он вспоминал, как вчера его жена настойчиво просила продолжения... Но вслух он этого, конечно же, не скажет. Ни за что.
Мужчина выпрямился, перевел взгляд на то, что держала Е Цзяо, и слегка приподнял брови. Выглядело знакомо. Разве не такой же свернутый платок он только что вытащил из-под матраса? С улыбкой глядя на Е Цзяо, Ци Юнь тихо спросил:
— Цзяо-нян, что это у тебя?
Поняв, что отвертеться не удастся, Е Цзяо медленно протянула свой сверток мужу. Развернув его, Ци Юнь увидел внутри четыре вида плодов: красные финики, лонган, арахис и семена лотоса. Ци Юнь на секунду замер, а затем посмотрел на Е Цзяо и услышал ее мягкий голосок:
— Я слышала от матушки, что их нужно туда положить. Утром я так проголодалась, что съела довольно много, вот и подумала восполнить...
Ци Юнь даже не знал, что и чувствовать. Ему хотелось рассмеяться: в конце концов, он впервые слышал о том, чтобы тайком съеденное восполняли. Но в то же время в нем зарождались какие-то необъяснимые эмоции. Ведь последние два вида плодов он туда не клал. Мужчина протянул руку, нежно сжал кончики пальцев Е Цзяо и хрипло спросил:
— Ты знаешь, что они означают?
Е Цзяо кивнула:
— Я спросила у матушки.
В этот момент Ци Юнь был тронут, но не смел надеяться на большее. Сейчас у него было гораздо больше, чем он мог когда-либо ожидать, и о других вещах Ци Юнь даже не мечтал. Больше не говоря ни слова, он просто протянул руки и привлек Е Цзяо в свои объятия.
Е Цзяо позволила ему обнять себя, попутно взяв его за запястье, чтобы проверить пульс. Убедившись, что с ним все в порядке, она послушно прильнула к груди мужа. Но вскоре Е Цзяо опомнилась. Точно, маленькая лисичка ведь тоже, занявшись этим делом, вскоре обзавелась детенышем. Наверное, это очень забавно — иметь малыша. Маленький Шитоу казался таким послушным, она подумала, что было бы здорово тоже родить ребенка.
Но...
На самом деле маленький женьшень уже бессчетное количество раз проверяла: теперь она человек, а не дух женьшеня, как раньше. И все же она невольно задалась мыслью:
«Если у меня и вправду появится ребенок, что делать, если у него на голове вырастет трава?»
[1] Хуадянь (花钿, huādiàn) — традиционное женское украшение для лица (в виде цветка или узора), которое рисовали или наклеивали на лоб между бровями.
[2] Одеяло с утками-мандаринками (鸳衾, yuānqīn) — утки-мандаринки в китайской культуре символизируют неразлучную пару и супружескую верность. Упоминание такого одеяла — метафора брачного ложа и страсти.