«Смерть не приходит одна — она является с табуном, и копыта её коней выбивают души давно увядших созданий из-под земли, как искры из-под кузнечного молота»
Лютиен очнулся от запаха железа. Но это было не раскалённое железо, с которым он каждый день работал в кузнице. Это был холодный, ржавый запах запекшейся крови, впитавшейся в землю, дерево и воздух. Веки Лютиена слипались, и когда он с трудом их разлепил, мир предстал перед ним перевернутым, раздробленным на тысячи осколков лунного света, пробивающегося сквозь тяжёлые тучи.
Он был погребен заживо.
Тела беспорядочно лежали вокруг, словно хаотичная, кошмарная кладка. Руки, ноги, лица — все было переплетено в последнем, бессмысленном объятии смерти. Холодные пальцы касались его щек, чья-то спина вдавливала его в вязкое дно ямы. Над головой, на фоне бледного неба, чернели силуэты тел, сброшенных сверху, как дрова. Лютиен попытался вдохнуть, но его дыхание сбилось от удушливой вони — сладковатый запах разлагающейся плоти начал подниматься над братской могилой.
Воспоминания обрушились на него, как удар молота, безжалостно и беспощадно.
Всадники. Куча черных всадников без гербов и знамен. Они появились из сумерек внезапно и неотвратимо, словно лесной пожар. Первым пал Эрик-дровосек, который пытался защитить детей. Затем загорелась мельница. А потом... старый кузнец. Его учитель. Его единственная семья.
— Сиди в погребе, Лютиен, — хрипел кузнец, толкая мальчика в угольную яму. — Ни за что не вылезай!
Лютиен не стал слушать. Схватив тяжелый молот, он выбежал наружу — и рухнул в темноту.
Теперь он здесь. В яме с мертвецами. А деревни больше нет.
Собрав последние силы, он начал выбираться из ямы. Карабкался по скользким, уже холодным телам, раздвигал спутанные конечности, отталкивался от лиц, которые еще недавно улыбались ему за столом. Когда он наконец вылез на край и рухнул лицом в пепел, смешанный с грязью, его вывернуло.
Он поднял голову и замер.
Старый дуб на околице, свидетель стольких мирных вечеров, теперь нес иную, страшную стражу. На самой толстой ветви, чуть покачиваясь от ночного ветерка, висел староста. Петля была затянута так туго, что голова мертвеца свесилась набок под неестественным углом, а вылезшие из орбит глаза, казалось, смотрели прямо на Лютиена, спрашивая: «Где ты был, мальчик? Почему ты жив, когда мы мертвы?»
Рядом, привязанный за ноги вниз головой, висел кузнец. Его учитель. Его наставник. Тот, кто шесть лет назад взял замурзанного сироту в свой дом и научил держать не только молот, но и честь. Сейчас он висел, раскинув руки, как страшное, надруганное распятие. Кожаный фартук, прожженный тысячами искр, был разодран от горла до паха, и наружу вывалились внутренности — тяжелые, влажно поблескивающие в лунном свете, они свисали почти до самой земли, и Лютиену показалось, что они все еще дышат.
— Нет... — хрип вырвался из горла помимо воли. — Нет, нет, нет...
Он попытался подняться и броситься туда, чтобы снять его, похоронить по-человечески. Но ноги не выдержали, и он рухнул на колени прямо в лужу чьей-то крови. И тогда он закричал. Не словами — просто диким, звериным воплем, полным такой боли, что, казалось, даже камни должны были расколоться. Он кричал в небо, в эту мрачную, равнодушную бездну, где уже много веков царили только ветер и пустота.
— За что?! — его голос сорвался на визг. — Почему они?! Зачем ты допустил это?! Ты есть там или нет?! Ответь! Если ты есть — ответь мне, слышишь?! ПОЧЕМУ МОЛЧИШЬ?!
Боги исчезли, оставив этот мир без их защиты. Люди шепчутся, что когда-то они ходили среди нас, вершили правосудие и наказывали злодеев. Но те времена ушли безвозвратно. Теперь осталась только сила. Сила мускулов, сила клинка, сила золота. Сильные отбирают у слабых, и никто не приходит на помощь. Никто не протягивает руку. Никто не скажет: «Хватит».
— Я не молчал, смертный. Я ждал, когда ты обратишься ко мне.
Голос не прозвучал — он возник. Внезапно, будто из ниоткуда, он заполнил голову, грудь и каждую клетку израненного тела. Тихий, как шепот пепла, и в то же время оглушительный, как удар набатного колокола, он ворвался в сознание. А следом за голосом пришел Свет.
Он не зажегся — вспыхнул, вырвавшись из-за облаков, из самой ткани реальности. Золотисто-желтый, теплый и живой. Свет хлынул на пепелище, заливая черные руины, жуткие фигуры на дубе и Лютиена, стоящего на коленях в грязи и крови. Этот свет не обжигал, он исцелял. Лютиен почувствовал, как края ран на руках стягиваются, тупая боль в затылке уходит, а сломанное ребро перестает ныть. Тепло разлилось по телу, изгоняя смертельный холод, который уже начал проникать под кожу.
Лютиен зажмурился, ослеплённый, а когда открыл глаза, то увидел...
Свет сгущался, принимая форму. Нет, не тела — скорее, некой сущности. Огромной, древней, столь могущественной, что рядом с ней даже горы казались бы жалкими холмами, а океаны — лужами после дождя. И в этой сущности Лютиен вдруг осознал, что все его восемнадцать лет — лишь мгновение, пылинка в вихре вечности..
— Встань, Лютиен, сын кузнеца, — голос теперь звучал мягче, но его властность не ослабела ни на мгновение. — Ты звал меня. Кричал в пустоту. Но эта пустота — лишь ваше заблуждение. Я был здесь всегда. Смотрел на вас.
— Кто... — Лютиен с трудом ворочал языком, пересохшие губы трескались. — Кто ты?
— У вас было много имен для меня. В разные эпохи, в разных землях. Но истинное имя только одно. Я — Аурелиан. Бог Забытого Света. Бог тех, кто остался один в борьбе с тьмой. Бог последней надежды.
Лютиен с трудом сглотнул. Его разум отказывался принять услышанное. Боги исчезли. Боги молчали. Такое утверждение он слышал с детства.
— Но… тебя нет, — с трудом выдохнул он. — Так говорят люди…
— Люди многое говорят, дитя, — голос Аурелиана звучал с легкой грустью. — Они решили, что раз перестали слушать, то и слушать некому. Но это они замолчали. Это они забыли путь к храмам. Это они выбрали силу мышц вместо силы духа. Я не ушел. Я ждал.
Свет вокруг сгустился, и Лютиен вдруг увидел. Увидел, как этот мир веками погружался во тьму. Как сильные пожирали слабых, как справедливость продавалась за деньги, как вера умирала в сердцах, сменяясь цинизмом и жестокостью. И среди этого кошмара — маленькая точка тепла. Деревушка среди холмов. Кузница. Старик с седой бородой, который каждое утро, прежде чем разжечь горн, шептал древнюю молитву, которой научила его мать, а ее — ее мать. И мальчишка, слушавший эти слова, не понимая, но впитывая всем сердцем.
— Почему я? — голос Лютиена дрожал. — Почему не священник, не воин, не...
— Потому что воины сражаются за золото, — перебил Аурелиан. — Потому что священники торгуют отпущением грехов. В этом мире, прогнившем до основ, остался только один человек с кузнечным молотом. Не ради славы или наживы. А потому что не мог сидеть в погребе, когда убивали его семью.
Лютиен почувствовал, как к глазам подступают слезы.
— Я не спас никого.
— Ты попытался. А это больше, чем сделали все остальные. Ты носил воду старой вдове, когда ее ноги отказали. Ты отдавал свой ужин соседским детям, когда их выгнал отец. Ты шесть лет учился ремеслу не ради денег, а потому что уважал старика, заменившего тебе отца. Доброта, Лютиен. Верность. Честь. В этом мире, где правит железо, эти качества стоят дороже любого металла.
Свет вдруг сжался в одну точку, ударил Лютиену в висок — и мир взорвался болью. Жгучей, невыносимой, словно к виску прижали раскаленное клеймо. Он закричал, но крик утонул в сиянии. А когда боль утихла, он понял: на коже остался знак. Навсегда.
— Отныне ты — мой Избранный, — голос Аурелиана звучал торжественно, как погребальный звон и свадебный набат одновременно. — Мой Вершитель. Моя длань на этой истлевшей земле. Ты станешь тем, кто вернет мое имя в мир, забывший меня. Ты будешь собирать паству, строить храмы из сердец людских, нести мой свет во тьму. Где бы ты ни появился — ты будешь прославлять меня. Словом. Делом. Мечом.
Земля под ногами вздыбилась. Прямо перед Лютиеном, в нескольких шагах, пепел и грязь раздались в стороны, и из самой глубины, из чрева мира, начало подниматься нечто.
Сначала показалось перекрестье — массивное, простое, без украшений. Потом клинок. Он рос медленно, величаво, как вырастает вековой дуб из желудя. Металл был матовым, темно-стальным, но в глубине его, казалось, пульсировал тот самый золотистый свет. Когда рукоять поравнялась с грудью Лютиена, меч замер, намертво вонзившись в землю.
Это было оружие, достойное бога. Двуручный меч такой длины и ширины, что обычному человеку потребовались бы обе руки и нечеловеческая сила, чтобы просто поднять его. Но Лютиен чувствовал: этот меч создан для него.
— Иммариус, — произнес Аурелиан. — Меч Рассвета. Он острее любого лезвия, кованного людьми. Он перерубит бревно, как тростинку, и не затупится о вражескую сталь. Он прочнее горного гранита и легче, чем кажется. Возьми его.
Лютиен протянул руку — и пальцы сомкнулись на рукояти. И в тот же миг его тело пронзили три вспышки, три дара, три благословения.
— Первое: Сила Веры, — голос бога звучал внутри, вбивая слова в самую душу. — Когда ты воззовешь ко мне в молитве — сила твоя умножится десятикратно. Руки не будут знать усталости, ноги — тяжести, а сердце — страха. В час битвы ты станешь моим живым клинком.
Лютиен ощутил, как мышцы наливаются новой, неведомой мощью.
— Второе: Истинный Взор. Ты будешь видеть ложь и правду, трусость и отвагу, предательство и верность. Ни один враг не спрячется от тебя в толпе, ни один лжец не обманет тебя улыбкой. Ты будешь знать, кто достоин стать твоим спутником, а кто — лишь препятствием на пути.
Мир вокруг будто стал четче, резче. Лютиен вдруг *увидел* темные пятна на душах убийц, что ускакали в лес, — их злоба оставила след в самой ткани реальности.
— Третье: Несокрушимость. Ни яд, ни хворь, ни проклятие не возьмут тебя. Ты будешь исцеляться быстрее любого смертного. Тебя трудно ранить и еще труднее убить. Ибо ты нужен мне целым для великих дел.
Раны на теле Лютиена затянулись окончательно, даже шрамов не осталось. Только клеймо на виске горело ровным, теплым светом.
— Что мне делать? — спросил Лютиен, сжимая рукоять Иммариуса. Меч был тяжелым, но эта тяжесть казалась правильной, родной. — Куда идти?
— Твой путь начнется там, где тьма гуще всего, — ответил Аурелиан. — Всадники, что сожгли твою деревню, ушли на закат. В замок барона Вальдера. Он торгует людьми, убивает слабых и притесняет бедных. Он давно забыл, что такое честь и совесть. Он станет твоей первой целью. Но не последней.
Свет вокруг начал меркнуть, сжиматься к центру, но голос бога звучал по-прежнему ясно:
— Иди и стань сильным, Лютиен. Стань настолько могущественным, насколько сможешь. Собирай тех, кто не сломлен, кто верит в справедливость, кто готов сражаться за свет. Создай отряд, создай армию, создай орден. Обучай их, веди их, защищай их. Пусть мое имя гремит по всей земле — от этих пепелищ до столичных дворцов. Пусть враги трепещут, услышав: «Идут люди Аурелиана».
Лютиен стоял на коленях, но чувствовал себя выше любых королей.
— Я не подведу, — прошептал он.
— Я знаю, — в голосе бога послышалась улыбка. — Потому и выбрал тебя. Помни, Вершитель: свет не всегда добр. Иногда он слепит, иногда обжигает, иногда испепеляет. Но без света нет жизни. Неси мой свет в этот мир. И пусть он очистит его от скверны.
Сияние погасло. Ночь снова стала черной, лишь луна выглянула из-за туч, осветив молодого человека с огромным мечом на фоне догорающих руин. Лютиен медленно поднялся на ноги. Он чувствовал себя по-другому. Сильнее. Тверже. Злее.
Он подошел к дубу и, взявшись за веревку, одним движением перерезал ее Иммариусом. Тело кузнеца мягко опустилось на землю. Лютиен опустился рядом на колени, закрыл учителю глаза и коснулся губами его холодного лба.
— Прости, что не успел, — тихо произнес он. — Прости, что не спас. Клянусь светом Аурелиана, каждый, кто поднял руку на беззащитных, ответит за это. Мой гнев не знает границ.
Похоронив учителя, он поднялся. Подняв меч, юноша посмотрел на запад, где за лесом скрывался замок барона Вальдера.
— Я иду за тобой, — сказал Лютиен в пустоту. — Я иду за вами всеми.
И шагнул в ночь.
Лес встретил Лютиена тишиной. Не той мирной, лесной тишиной, когда слышно, как падает иголка с сосны, а мертвой, выжидающей — тишиной хищника, затаившегося в засаде. Даже ветер не шевелил ветви, даже совы молчали, словно все живое чуяло: по земле идет тот, кому лучше не попадаться на пути.
Он шел уже несколько часов. Ноги сами несли его на запад, туда, куда ускакали всадники, оставляя за собой кровавый след из растоптанной земли и сожженных домов. Лютиен не знал этих мест дальше родных холмов, но сейчас в нем словно включился внутренний компас — дар Аурелиана, Истинный Взор, вел его, как охотничий пес ведет хозяина по следу зверя.
Меч Иммариус он нес на плече. Огромный клинок, который обычному человеку пришлось бы волочить по земле, в его руках казался почти невесомым. Почти — потому что Лютиен все еще чувствовал его вес, но этот вес не утомлял, а наполнял уверенностью. С ним он был не просто кузнецом-недоучкой, а кем-то большим. Избранным.
Мысли путались. Слишком многое обрушилось на него за одну ночь. Слишком много смертей, слишком много боли, слишком много света. Он все еще видел перед глазами тело учителя, висящее вниз головой, все еще слышал запах горелой плоти, все еще чувствовал на губах привкус пепла. Но теперь к этому примешивалось что-то еще. Жгучее, горячее, требующее выхода.
Ярость.
Лютиен никогда не считал себя злым. Наоборот, в деревне его звали тихоней — слишком добрый, слишком отзывчивый, слишком мягкий для кузнеца. Старик часто ворчал, что ему не хватает твердости, что молот надо держать не только руками, но и сердцем. «Злость нужна, парень, — говорил он, раздувая меха. — Не та злость, что толкает на подлость, а та, что не дает сдаться, когда все против тебя. Куй железо, пока горячо, а жизнь куй, пока дышишь».
Теперь Лютиен понимал, о чем говорил учитель. Внутри него разгоралось пламя. И топливом для него была боль.
Лес кончился внезапно, уткнувшись в широкую поляну, и Лютиен замер, вжавшись в ствол старого вяза.
Он нашел их.
Костер полыхал в центре поляны, взметая искры к черному небу. Вокруг сидели люди — десятка полтора, может больше. Не всадники в черном, нет. Эти были другими: грязные, оборванные, но при оружии. Разбойники. Шайка, которая прибилась к баронским людям, как шакалы прибиваются к стае волков, чтобы добрать объедки. Лютиен видел на них одежду своих односельчан. На одном — куртка мельника, которую та шила прошлой зимой. На другом — сапоги старосты, еще блестевшие свежей кожей.
Рядом с разбойниками, привязанные к деревьям, сидели пленники. Трое. Женщина и двое детей. Лютиен узнал их — жена Эрика-дровосека и его младшие. Они не успели спрятаться, не успели убежать. Теперь сидели, прижавшись друг к другу, и по их лицам текли беззвучные слезы. Живые. Чудом уцелевшие среди бойни.
— Эй, харя, — крикнул один из разбойников, толкая локтем соседа. — Глянь, баба-то ничего. Может, позабавимся, пока старшой не вернулся?
— Ага, щас, — оскалился второй, грязный, с выбитыми зубами. — Вальдер велел пленных не трогать, пока не допросит. Хочет знать, куда мужики золото прятали.
— Да какое там золото, — сплюнул первый. — Нищие они, как мы. Что с них взять?
— А мне плевать. Сказано ждать — будем ждать.
Лютиен сжал рукоять Иммариуса так, что побелели костяшки. Шестеро. Нет, восемь. У костра — пятеро, еще трое сидят чуть поодаль, у дерева с пленниками. Остальные, видимо, спят в шалашах, поставленных на краю поляны. Если напасть быстро, если успеть, пока остальные не проснулись...
Но сил недостаточно. Он это чувствовал. Дар Аурелиана сделал его сильнее, быстрее, выносливее, но он все еще был одним против многих. Против опытных убийц, для которых резня — ремесло. Ему нужно больше. Ему нужно то, что обещал бог.
Молитва.
Лютиен опустился на колени прямо в лесную грязь, спрятавшись за стволом вяза. Он закрыл глаза, сжал руками меч, уперев его рукоять в землю, и попытался вспомнить, как это делается.
— Аурелиан... — прошептал он. — Бог... мой бог... я прошу... мне нужна сила.
Тишина.
— Я твой Избранный, — продолжил он громче. — Ты дал мне благословение. Ты сказал, что если я помолюсь, то стану сильнее. Вот я молюсь. Дай мне силы!
Ничего.
— Пожалуйста! — в голосе Лютиена прорезались отчаянные нотки. — Там люди, они умрут, если я не... я не знаю, как правильно! Я никогда не молился! Я не знаю слов! Научи меня!
Отчаяние захлестнуло его с головой. Он понял вдруг всю чудовищность ситуации. Бог дал ему силу, но не дал ключа к ней. Он дал оружие, но не дал инструкции. Как кузнец, который вручил ученику молот, но забыл показать, как разжигать горн. Лютиен сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Я не умею, слышишь?! — закричал он мысленно, обращаясь в пустоту. — Я простой кузнец, я не священник, я не знаю ваших молитв! Я знаю только работу и долг! Если ты хотел, чтобы я творил твою волю — дай мне инструмент! Не оставляй меня слепым!
И в этот миг свет ударил в глаза.
Он был настолько ярким, что Лютиен закричал в голос, повалившись на спину и зажимая веки ладонями. Но свет проходил сквозь пальцы, сквозь закрытые веки, сквозь саму плоть, выжигая изнутри. Боль была чудовищной — такой боли он не испытывал даже когда получил удар по голове. Казалось, раскаленные иглы впиваются в глазные яблоки, проворачиваются там, выписывая немыслимые узоры.
А потом он увидел.
На внутренней стороне век, кроваво-красным, пульсирующим, словно написанным самой жизнью, проступили буквы. Они горели, переливались, складывались в слова, которые Лютиен понимал, хотя никогда не учил этому языку.
**"Аурелиан, Свет в моей тьме,**
**Услышь зов своего слуги.**
**В час, когда сила оставляет меня,**
**В час, когда враг превосходит числом,**
**В час, когда смерть дышит в лицо —**
**Наполни мои жилы огнем,**
**Наполни мои руки сталью,**
**Наполни мое сердце яростью Твоей.**
**Да стану я Твоим гневом во плоти,**
**Да сокрушу я нечестивых,**
**Да воссияет имя Твое**
**Над пеплом врагов моих.**
**Аурелиан, Свет в моей тьме —**
**УСЛЫШЬ МЕНЯ!"**
Слова впечатывались в сознание, выжигались в памяти навечно. Лютиен повторял их про себя, снова и снова, пока боль не начала утихать, пока свет не померк, оставив после себя только знание.
Он открыл глаза. Перед ним были его руки. Кровь стекала с них. Он поднес ладони к лицу, и кровь потекла из глаз. Темная, густая, она струилась по щекам, капала на грудь, меч и землю. Казалось, сам дьявол отметил его своей печатью. Он не молился, он призывал демонов.
Но Лютиен знал правду: это была плата. Плата за знание и силу.
Он вытер лицо рукавом, размазывая кровь. Поднялся. Тело гудело от мощи. Молитва сработала: он чувствовал, как силы прибывают, мышцы набухают, зрение обостряется. Видел каждую впадину на лицах разбойников за сотню шагов.
— Спасибо, — прошептал он. В этом шепоте не было благодарности. Только обещание.
Лютиен вышел из-за дерева. Не прячась, не крадучись. Просто вышел на поляну, высоко подняв меч, и лунный свет отразился от клинка, полоснув по глазам разбойникам.
— Эй, — сказал он негромко, но в тишине ночи его голос прозвучал как удар грома. — Отпустите их.
Разбойники обернулись. На их лицах застыло сначала удивление, потом — дикий, звериный смех.
— Ты глянь, — прохрипел тот, что с выбитыми зубами, поднимаясь на ноги и вытаскивая нож. — Один пришел. И рожа вся в крови. Ты что, парень, с того света вылез?
— Почти, — ответил Лютиен и шагнул вперед.
Первый удар он принял на меч, даже не взглянув. Разбойник, атаковавший слева, попытался нанести удар исподтишка, но Иммариус резко дернулся в руке. Сталь вражеского клинка разлетелась, за ней последовала и рука, державшая его. Кровь хлынула фонтаном, разбойник закричал и упал на колени.
Но Лютиен уже не видел этого. Молитва действовала — мир замедлился, превратился в серию четких, как зеркало, изображений. Вот еще один разбойник с топором бежит на него. Лютиен уклоняется, пропуская удар, и Иммариус, описав полукруг, вонзается противнику в бок. Он не останавливается, не вязнет — проходит сквозь тело, как нож сквозь масло, оставляя за собой гладкий, страшный разрез.
Двое. Трое. Четверо.
Они наседали со всех сторон, но Лютиен крутился волчком, и меч его пел кровавую песню. Он не думал, не рассчитывал удары — тело двигалось само, повинуясь древнему инстинкту воина, который, видимо, дремал в нем всю жизнь и проснулся только сейчас.
Но разбойников было слишком много.
Тот, с выбитыми зубами, оказался хитрее других. Он не лез напролом, а ждал, выискивая момент. И когда Лютиен, разрубив очередного противника от плеча до пояса, на мгновение открылся, — прыгнул.
Нож вошел под ребра с левой стороны. Лютиен почувствовал чудовищную боль, разрывающую внутренности, и захрипел, выронив на секунду меч. Разбойник навалился сверху, пытаясь довершить дело, вогнать лезвие глубже, но Лютиен перехватил его руку, сжал запястье — и кости хрустнули, как сухие ветки.
— А-а-а! — заорал разбойник, откатываясь в сторону.
Лютиен поднял меч. В боку зияла рана, кровь хлестала так, что он чувствовал, как слабеет с каждой секундой. Молитва все еще действовала, но даже божественная сила не могла заткнуть дыру в теле.
Перед ним стояли последние трое. Самые опытные, самые злые. Они видели, что он ранен, что истекает кровью, и хищно улыбались, обходя с трех сторон.
— Добивай его, — бросил один. — Нечего тянуть.
— Сам добью, — оскалился второй. — Хочу посмотреть, как он истечет кровью.
Лютиен покачнулся. В глазах темнело. Он понимал, что еще минута — и упадет. Что силы на исходе. Что благословение Аурелиана делает его сильнее, быстрее, но не бессмертным.
— Аурелиан... — прошептал он, чувствуя, как губы немеют. — Свет в моей тьме... услышь меня...
И свет вспыхнул снова. Не внутри — снаружи. Из самого меча, из клинка Иммариуса, ударила ослепительная золотая вспышка, ударила прямо в глаза разбойникам. Они заорали, хватаясь за лица, и в этот миг Лютиен, собрав последние силы, шагнул вперед.
Первому он снес голову одним ударом.
Второму — разрубил грудь.
Третий попытался бежать, но Иммариус настиг его в пяти шагах, вонзившись между лопаток.
Тишина.
Лютиен стоял посреди поляны, залитый кровью — своей и чужой, не разбирая. В боку все еще зияла рана, и он чувствовал, как жизнь утекает сквозь пальцы, которыми он безуспешно пытался зажать дыру. Ноги подкосились, и он рухнул на колени, опираясь на меч, чтобы не упасть лицом в грязь.
Женщина, привязанная к дереву, смотрела на него широко раскрытыми глазами. Дети прижимались к ней, дрожа.
— Развяжи... их... — прохрипел Лютиен, кивая на оставшихся в живых разбойников, которые, очнувшись от света, пытались выползти из шалашей. — Быстро...
Он не видел, как она справилась с веревками. Не видел, как схватила топор и обрушила его на голову выползающего разбойника. Сознание угасало, меркло, сворачивалось в темную точку.
— Только не здесь... — прошептал он, падая лицом вниз. — Я не могу... умереть... здесь...
Тьма приняла его.