Прошел месяц.
Месяц тишины и покоя, месяц тяжелого труда, месяц залечивания ран — и физических, и душевных. Замок Мортиса, жил своей новой, непривычной жизнью. Вокруг него вырос целый город — наспех сколоченные дома, шатры, землянки, в которых ютились тысячи людей, пришедших искать защиты у посланника Аурелиана. Борвин насчитал уже больше трех тысяч душ — и это не считая тех, кто жил в окрестных деревнях, признавших власть нового пророка.
Лютиен почти не выходил из своей комнаты в первые 2 недели. Раны заживали медленно — не так, как раньше, когда свет Аурелиана затягивал их за считанные часы. Теперь тело восстанавливалось само, как у обычного человека, и это было мучительно больно. Но не физическая боль мучила его.
Он не спал. Каждую ночь, стоило ему закрыть глаза, он снова оказывался на той горе, сражался с богами, чувствовал, как тысячи душ входят в его меч, и просыпался в холодном поту. Иммариус лежал рядом на постели, и свет его потускнел, стал слабым, едва заметным — как умирающий уголь в остывающем очаге.
Аурелиан молчал.
Лютиен молился ему каждый день — утром, в полдень и вечером. Он произносил слова, которые знал с первой ночи, слова, ставшие для него священными. Но ответом была только тишина. В груди, где раньше всегда пульсировало тепло, теперь было пусто и холодно.
На исходе месяца Лютиен наконец поднялся. Ноги дрожали, руки тряслись, но он встал, надел простую рубаху, пристегнул Иммариус к поясу и вышел во двор. Люди, увидев его, замерли. Кто-то упал на колени, кто-то зашептал молитвы, кто-то просто смотрел, не веря своим глазам.
Лютиен прошел по двору, заговаривая с каждым, кто попадался ему навстречу. Спрашивал солдат о ранах, крестьянок о детях. Слушал многочисленные жалобы, успокаивал отчаявшихся. Лицо его было спокойным, но в глазах — тех, кто смотрел внимательно — читалась странная, глубокая усталость.
Он нашел Борвина на стене. Старый наемник командовал строительством новых укреплений — после битвы при Старом Мосту стало ясно, что Ворон вернется.
— Господин, — Борвин обернулся, и на лице его мелькнуло облегчение. — Вы наконец-то встали.
— Встал, — Лютиен посмотрел на запад, туда, где за лесами и холмами лежали земли герцога. — Ты послал разведчиков за Вороном?
— Конечно. По их докладам, Ворон с остатками войск окопался к столице. По слухам, герцог собирает новую армию. Но не спешит — видно, понял, что с нами просто так не справиться. Готовится основательно.
— У нас есть еще время?
— Месяц. Два. Может, полгода.
Лютиен кивнул. Он знал, что Ворон вернется. Знал, что следующая битва будет куда страшнее. Но сейчас его мучило другое.
— Борвин, — сказал он тихо. — Ты... чувствуешь что-то? После того, что случилось у моста?
Старый наемник помрачнел.
— Чувствую, господин. Титаническую усталость. Какую-то... пустоту внутри. Будто не выспался, хоть и сплю много. Не у одного меня так, многие люди жалуются. Кто на слабость, кто-то на головную боль.
— Это пройдет, — сказал Лютиен, но в голосе его не было уверенности.
Он не знал, пройдет ли.
На рассвете четырнадцатого дня нового месяца небо над Замком Мортиса начало темнеть.
Борвин стоял на стене, проверяя дозорных, когда краем глаза уловил движение на востоке. Он повернулся — и замер. Там, где только что вставало солнце, золотя верхушки дальних холмов, небо вдруг стало чернеть. Не так, как это бывает перед грозой — медленно, с наливающейся свинцовой тяжестью. Оно чернело мгновенно, словно кто-то огромный пролил на него чернила, и чернота эта расползалась, захлестывая горизонт, пожирая свет.
— Господи... — выдохнул дозорный рядом с ним.
Тьма шла со всех сторон. Не с запада, откуда обычно приходят тучи, не с востока, где только что всходило солнце — она поднималась отовсюду, из самой земли, из неба, из воздуха. Она не застилала небеса — она просто вытесняла свет. Свет отступал перед ней, сжимался, падал, гас, и там, где он исчезал, оставалась пустота.
Внизу, во дворе, послышались крики. Люди выбегали из домов, поднимали головы — и замирали. Кто-то падал на колени, кто-то бежал к воротам, кто-то просто стоял, глядя вверх, и лицо их серело, становилось будто мертвым.
Борвин попытался крикнуть, отдать приказ, но голос пропал. Тьма сильно давила на горло, сжимала грудь, высасывала слова. Он только смотрел, как над замком смыкается черный купол, как гаснут последние лучи солнца, как мир погружается в бездну.
А потом купол разверзся.
Из самой гущи черноты, из ее сердца, начали проступать очертания. Сначала Борвин подумал, что это горы — огромные, неохватные, уходящие в бесконечность. Но горы не дышат. А эти — дышали. Их склоны пульсировали, переливались, меняли форму, и в этой пульсации чувствовался ритм, древний, как само время.
Потом он понял: это были не горы. Это были тела.
Тьма отступила ровно настолько, чтобы показать их, но не настолько, чтобы позволить разглядеть. Они стояли вокруг замка — огромные, выше облаков, выше гор, выше всего, что могло вместить человеческое зрение. Но они были темны. Не просто черны — темны той тьмой, которая не отражает свет, не принимает его, не знает его. Смотреть на них было больно, потому что взгляд скользил по этим силуэтам, не находя опоры, не находя границ, не находя понимания.
Их было четверо. Один — широкий, приземистый, похожий на горный хребет, застывший в движении. Его плечи, казалось, упирались в небо, а ноги уходили глубоко под землю, и от каждого его медленного вздоха по земле пробегала дрожь. Другой — высокий, тонкий, тянущийся вверх, к самому небу, исчезающий там, где начинались звезды. Его силуэт был неестественно прямым, словно вычерченным по линейке, и в этой геометрической правильности было что-то пугающее. Третий стоял ровно, прямо, и в его позе чувствовалась такая древняя, такая неподвижная мощь, что казалось — он стоял здесь всегда, еще до того, как этот мир родился. От него не исходило ни движения, ни тепла, ни даже угрозы — только абсолютное, непоколебимое присутствие.
Четвертая была другой. Ее силуэт был изящным, текучим, и в его очертаниях угадывалось что-то неуловимо знакомое. Тонкие, заостренные уши на макушке, чуть наклоненные вперед, словно она прислушивалась к чему-то, недоступному людям. Длинный, пушистый хвост, обвивающий ноги, кончик которого мерно покачивался из стороны в сторону. Она не стояла неподвижно, как остальные — она двигалась, плавно, текуче, перетекая из одной позы в другую, и в этом движении было что-то кошачье, хищное, грациозное. Иногда она наклоняла голову, и тогда очертания ее ушей менялись, становились то острее, то мягче. Иногда ее хвост вытягивался, замирал на мгновение и снова сворачивался кольцом.
Они не двигались — по крайней мере, трое из них. Они просто стояли, окружая замок, и смотрели. Но от этого взгляда у Борвина подкосились ноги. Он упал на колени, не чувствуя боли, не чувствуя страха — только осознание собственного ничтожества. Он был песчинкой перед ними. Пыль. Ничто.
А потом они заговорили.
Не словами — мыслями. Голоса их звучали прямо в голове, обходя уши, вплавляясь в сознание каждого, оставляя в душе незаживающие раны. Это был не один голос — это был хор, и в этом хоре каждый голос был разным, но все они говорили одно. Голос первого был тяжелым, как горная порода, он давил, пригибал к земле, заставлял чувствовать себя ничтожеством. Голос второго был высоким, пронзительным, он резал сознание, как лезвие, заставлял кровь стыть в жилах. Голос третьего был вообще не голосом — скорее отсутствием звука, пустотой, в которой растворялись мысли. А голос четвертой... он был мягким, текучим, почти ласковым, и от этого — самым страшным.
«Людишки» — это слово ударило одновременно по всем, кто был во дворе. Люди падали, зажимая головы, из носов текла кровь, кто-то бился в конвульсиях. Старуха, стоявшая у колодца, рухнула на колени, и тело ее свела судорога. Молодой парень, еще вчера хваставшийся, что не боится ни бога, ни черта, лежал на земле и выл, закрывая лицо руками. Женщина с младенцем прижимала ребенка к груди, и он, удивительно, не плакал — только смотрел вверх широко открытыми глазами. — «ПОСМОТРИТЕ НА ТЕХ, КТО БЫЛ ДО ВАС» .
Тьма над замком сгустилась, обрела плоть, и в этой плоти начали проступать картины. Борвин видел города нынче мертвы, существовавшие тысячи лет назад. Храмы с колоннами до небес, алтари, на которых горел огонь, жрецов в золотых масках, ведущих на заклание людей. Видел толпы верующих на коленях, простирающих руки к небу, и небо, отвечающее им — громадами, молниями, дождем из пепла. Видел, как рушатся стены многочисленных городов, как горят поля, как матери бросают собственных детей в огонь, потому что так велели боги.
«ЭТО БЫЛ ЗОЛОТОЙ ВЕК. ВЕК, КОГДА ВЫ ЗНАЛИ СВОЕ МЕСТО. ВЕК, КОГДА ВЫ МОЛИЛИСЬ НАМ И ДРОЖАЛИ. ВЕК, КОГДА МЫ БЫЛИ ВАШИМИ БОГАМИ» .
Видения сменились. Теперь Борвин видел Аурелиана — сияющего, прекрасного, идущего среди людей, учащего их, защищающего. Видел, как люди тянутся к нему, как строят ему храмы, как молятся ему без страха, с одной лишь любовью. И в этих картинах не было тьмы, не было крови, не было жертв — только свет и тепло.
«НО ПРИШЕЛ ОН. ТОТ, КТО ПРЕДАЛ СВОЮ КРОВЬ. ТОТ, КТО ВЫБРАЛ ВАС ВМЕСТО НАС. ТОТ, КТО ОТДАЛ ВАМ ТО, ЧТО НЕ ИМЕЛ ПРАВА ОТДАВАТЬ» .
Картины войны. Боги, сражающиеся в небесах. Люди, молящиеся на земле. Тысячи, десятки тысяч, миллионы — они стояли на коленях и молились, и их молитвы поднимались к небу, питая свет Аурелиана. И этот свет жег тьму, разрывал ее, отбрасывал.
«МЫ СМОГЛИ ПЕРЕЖИТЬ ЭТО ВРЕМЯ, ЭТО БЫЛО УЖАСНО, НО МЫ ВЫЖИЛИ. МЫ ЗНАЛИ, ЧТО ВАША СВОБОДА — ЭТО ТОЛЬКО ПЕРЕДЫШКА. ЧТО МЫ ВНОВЬ ВЕРНЕМСЯ. И ПОРАБОТИМ ВАС» .
Видения исчезли. Тьма снова стала просто тьмой, а силуэты — просто темными пятнами на фоне черного неба.
«АУРЕЛИАН СУМЕЛ КАК-ТО РАЗБИТЬ ПЕЧАТЬ. ОН ВНОВЬ ВЕРНУЛСЯ НА ЗЕМЛЮ. ОН ОТДАЛ ВАМ СВОЮ СИЛУ. ОН СДЕЛАЛ ВАС... ДРУГИМИ» .
«НО ОН СЛАБ... СЛАБЕЕ, ЧЕМ БЫЛ КОГДА-ЛИБО. ТО, ЧТО ОН СДЕЛАЛ У МОСТА, СТОИЛО ЕМУ ПОЧТИ ВСЕГО, ЧТО ОН ИМЕЛ. ТЕПЕРЬ ОН ОБЕССИЛЕН» .
Тьма вздыбилась, и из нее начали вырываться новые голоса — не четыре, а сотни, тысячи, тьмы голосов. Каждый из них был разным — один гремел, как гром, другой плакал, как дитя, третий смеялся, как безумец. Но все они говорили одно, и в этом единстве было что-то древнее, непреодолимое, нечеловеческое.
«МЫ — ДЕТИ СТАРШИХ. НАСЛЕДНИКИ ТЕХ, КТО СОЗДАЛ ЭТОТ МИР. МЫ СПАЛИ В НЕДРАХ ЗЕМЛИ, В ПУСТОТЕ МЕЖДУ ЗВЕЗДАМИ, В ХОЛОДЕ ЗАБВЕНИЯ. НАШ ЧАС НАСТАЛ» .
Силуэты вокруг замка начали меняться. Первый, широкий и приземистый, поднял к небу руку — и небо раскололось, открывая бездну, в которой не было звезд. Оттуда повеяло холодом, который пробирал до костей, до самого нутра. Второй, высокий и тонкий, распался на тысячи теней, закружился вихрем, охватившим все небо. Тени метались, сталкивались, рвали друг друга, и их движение было похоже на безумный танец. Третий просто смотрел — и в его взгляде Борвин почувствовал то, что было до мира, и то, что будет после. Бесконечность, которая не знает жалости. Вечное рабство и страх, которое не будет знать конца.
Четвертая же, та, что с кошачьими очертаниями, вдруг остановилась. Ее силуэт замер, и на мгновение в черноте проступили очертания лица — узкого, острого, с огромными глазами, в которых горели два зеленых огня. В этих глазах не было угрозы. Не было ненависти. В них было любопытство. Любопытство хищника, который нашел новую игрушку и теперь размышляет, стоит ли с ней играть или лучше просто раздавить.
«МЫ ВЕРНЕМ ВСЕ, ЧТО ПОТЕРЯЛИ. МЫ ВЕРНЕМ НАШИ ХРАМЫ, В КОТОРЫХ ВЫ ГОРЕЛИ ЗАЖИВО. МЫ ВЕРНЕМ ЖЕРТВЫ, КОТОРЫЕ ВЫ БУДИТЕ ДОБРОВОЛЬНО ПРИНОСИТЬ НАМ» .
Тьма сжалась, готовясь к последнему удару. В воздухе запахло озоном и чем-то еще — древним, забытым, чем-то, что не должно было существовать в этом мире.
«А ТОТ, КОГО ВЫ НАЗЫВАЕТЕ ИЗБРАННЫМ. ТОТ, КТО НОСИТ КЛЕЙМО НАШЕГО ПАДШЕГО ДЯДИ. ТОТ, КТО ОСМЕЛИЛСЯ ПОДНЯТЬ МЕЧ НА СИЛЫ, СТАРШЕ НЕГО» — голоса слились в один, ледяной, древний, безжалостный. В этом голосе не было эмоций — только знание. Твердое, непоколебимое знание того, что все идет по плану. Что они придут. Что ничего не изменится. — «ПЕРЕДАЙТЕ ЕМУ: МЫ ПРИДЕМ ЗА НИМ, ОН НЕ СМОЖЕТ ОТ НАС УБЕЖАТЬ, НЕ СМОЖЕТ СПРАВИТЬСЯ. КОГДА ОН ПАДЕТ, ВЫ ВСПОМНИТЕ, ЧТО ЗНАЧИТ БОЯТЬСЯ ПО-НАСТОЯЩЕМУ» .
Силуэты начали таять. Один за другим они растворялись во тьме, уходили в землю, в небо, в пустоту. Первым исчез тот, что был похож на горный хребет — его очертания расплылись, смешались с горизонтом, стали частью ночи, и на мгновение Борвину показалось, что земля под ногами вздрогнула, провожая его. Вторым ушел — высокий, он просто всзлетел вверх, в ту самую бездну, что открыл своим взглядом, и его уход сопровождался тихим, леденящим свистом. Третьим — тот, что стоял ровно и прямо; он медленно, словно нехотя, погрузился в землю, и там, где он ушел, на мгновение осталась черная воронка, которая тут же схлопнулась с глухим, давящим звуком.
Последней осталась четвертая.
Она задержалась дольше всех. Ее силуэт все еще был четким, и в этой черноте Борвин видел изгиб спины, длинный хвост, заостренные кошачьи уши. Она повернулась. Не к нему — к башне. К комнате Лютиена.
И тогда Борвин увидел ее лицо. Не полностью — тьма все еще скрывала черты, но улыбку он разглядел. Она была медленной, ленивой, кошачьей. Губы ее, едва различимые во тьме, расплывались в улыбке — спокойной, уверенной, почти ласковой. В этой улыбке не было угрозы. Не было ненависти.
Она подняла изящную руку с длинными пальцами и медленно помахала. Не угрожая, не насмехаясь. Она просто прощалась, как старый друг, который знает, что они встретятся снова, и радуется этой мысли.
Потом исчезла и она. Тьма отступила. Не ушла — отступила, сжалась, спряталась за горизонтом, там, где только что были эти чудовищные силуэты. Солнце, мгновенно ударило в глаза, ослепляя, согревая, возвращая к жизни окаменевшие души.
Над замком стояла тишина.
Борвин поднялся с колен. Ноги его дрожали, руки тряслись, колени были разбиты в кровь о каменные ступени — он не заметил, как упал. По лицу текла кровь из носа, в ушах звенело, голова раскалывалась. Он огляделся. Люди лежали на земле — кто плакал, кто молился, кто просто смотрел в небо пустыми глазами. Мужчина, который пытался бежать, упал у самых ворот, и теперь лежал, уткнувшись лицом в грязь, и вздрагивал всем телом. Старуха у колодца все еще стояла на коленях, и губы ее беззвучно шевелились.
Борвин посмотрел на башню. Там, в комнате Лютиена, горел золотистый свет.
Он пошел туда, перешагивая через людей, не чувствуя боли в разбитых коленях, не замечая крови, капающей с подбородка. Ему нужно было быть рядом с господином. Ему нужно было узнать, что тот скажет.
Он нашел Лютиена на коленях в своей комнате.
Тот стоял на коленях посреди каменного пола, прижав лоб к рукояти Иммариуса, воткнутого в щель между камнями. Клеймо на его виске горело — нестерпимо ярко, пульсировало в такт сердцу, и свет его, золотистый, живой, разгонял остатки тьмы, еще не успевшей покинуть комнату. Пол вокруг него был чистым — туда, где падал свет, тьма не проникала.
Борвин остановился у порога, не решаясь войти.
Лютиен не видел его. Он чувствовал только боль — жгучую, пульсирующую боль в виске, и что-то еще. Свет. Свет, который он потерял, который искал целый месяц, наконец вернулся. Не теплый, как раньше — горячий, обжигающий, тревожный.
— Лютиен, — прошептал он. — Ты видел это?
Тишина.
— Аурелиан...
— Аурелиан! — голос его стал громче, в нем появилась мольба. — Свет в моей тьме! Услышь меня!
Ничего. Только пустота в груди, только холод, который разливался от клейма, застывая в жилах. Иммариус под его пальцами тихонько светился.
— ПОЧЕМУ ТЫ МОЛЧИШЬ?! — закричал Лютиен, и крик этот разнесся по комнате, ударил в стены, заставил Борвина вздрогнуть. — Мне нужно с тобой поговорить, я знаю, что ты устал, но, пожалуйста, наставь нас на верный путь. Укажи решение...
Слова бились о каменные стены, падали на пол, гасли. Никто не отвечал. Аурелиан не приходил. Только клеймо на виске все еще горело.
Лютиен упал на колени, прижался лбом к холодному камню. Плечи его вздрагивали, дыхание было рваным, тяжелым. Он прошептал еще раз, уже не надеясь:
— Почему ты оставил нас одних против других богов?
Ответа не последовало.
Лютиен поднял голову. На лице его не было слез — только серое, мертвенное спокойствие. Он медленно повернулся к двери, где стоял Борвин.
Старый наемник смотрел на него, и сердце его сжалось. Потому что в глазах Лютиена он увидел то, чего никогда не видел раньше. Не ярость, не гнев, не решимость, не священный огонь, зажигавший сердца тысяч. В этих глазах был страх. Чистый, незамутненный, животный страх человека, который вдруг понял, что он один. Что бог, на которого он положился, на которого положились все они — молчит. Что те, кто явился сегодня, те, кто смотрел на замок с высоты своего величия, — они вернутся. И когда они вернутся, никто не придет на помощь.
Борвин хотел что-то сказать, но слова застряли в горле.
Лютиен смотрел на него, и в глазах его страх сменялся чем-то другим. Пониманием. Твердой, ледяной решимостью человека, который знает, что у него нет выбора. Который знает, что ему придется идти дальше — даже без бога.
— Они вернутся, — сказал Лютиен, и голос его был тих, но в этой тишине он прозвучал как приговор. — Мы должны быть к этому готовы.
Борвин кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
Лютиен поднялся и с холодной решимостью взял Иммариус, руки его дрожали. Прикажи людям молиться Аурелиану усерднее, быть может, так мы ускорим его возвращение...