Лес оборвался внезапно, словно его срезали ножом.
Отряд только что продирался сквозь густой ельник, цепляясь за ветки и вязнув в мху. Вдруг перед ними открылась широкая поляна, которая плавно поднималась к холму с замком на вершине.
Лютиен поднял руку, и пятьдесят человек одномоментно замерли, вжимаясь в спасительную тень деревьев. Рассвет только начинался — первые лучи солнца золотили верхушки башен, но внизу, у подножия холма, еще клубился туман, укрывая подходы молочной пеленой.
Замок Мортиса возвышался над окрестностями, как старый хищник, затаившийся в ожидании добычи. Он отличался от твердыни Вальдера — был старше, массивнее, сложенный из темно-серого камня, поросшего лишайником. Стены — местами осыпавшиеся, кое-где залатанные свежей кладкой — вздымались метров на восемь. Четыре угловые башни смотрели на все стороны света узкими бойницами, похожими на прищуренные глаза. Над всем этим мрачным великолепием возвышалась центральная башня, увенчанная флагом барона — черным вороном на серебряном поле, символом рода Мортисов.
— Красив, гад, — прошептал Борвин, пристраиваясь плечом к плечу с Лютиеном. — Но староват. Вон там, — он указал на северную стену, — кладка еще свежая. Видно, недавно латали. Значит,у старичка есть слабые места.
Лютиен не отвечал. Он вглядывался в замок, и чем дольше смотрел, тем сильнее росло в нем странное чувство — смесь тревоги и неверия.
Ворота были открыты.
Не нараспашку, но тяжелые дубовые створки, обитые железом, не смыкались плотно, оставляя щель шириной в человеческий рост. Перед воротами — никого. На стенах — тоже пусто. Лишь на восточной башне Лютиен разглядел одну фигуру, но та сидела, прислонившись к зубцу, и явно спала.
— Это ловушка? — прошептал Борвин, и в голосе старого наемника зазвучало сомнение. — Или они действительно так самоуверенны?
— Посмотрим, — Лютиен прищурился, вглядываясь.
Они ждали почти час.
Солнце поднялось выше, туман рассеялся, и картина стала проясняться с каждой минутой. Из открытых ворот доносился шум — пьяные крики, смех, ругань, звон посуды. Кто-то орал непристойные песни, кто-то спорил до хрипоты. Временами из ворот выходили люди — пошатываясь, справляли нужду прямо у стен, иногда падали и засыпали тут же, в грязи.
— Они пьяны, — выдохнул Борвин с явным недоверием в голосе. — Все пьяны. Устроили пир после резни в деревнях. Им плевать, что их барон сбежал из-под твоих стен, как трус.
Лютиен сжал кулаки. Перед глазами снова встали картины, виденные вчера. Распятые старейшины в Залесье, их мертвые глаза, полные укора. Обгоревшие тела детей в Моховом, прижимавшиеся к мертвым матерям. Изуродованные женщины в Крутом Логу. А эти твари праздновали.
— Господин, — Борвин тронул его за плечо. — Разреши, я подберусь ближе.
— Пойдем вместе, — отрезал Лютиен.
Они оставили отряд под командованием Рагнара и двинулись к замку. Держались в тени кустов, использовали каждую складку местности. Борвин двигался бесшумно, как призрак. Лютиен учился у него на ходу.
За полсотни шагов до ворот они залегли за большим валуном. Отсюда было видно все как на ладони.
Внутренний двор замка просматривался частично — створки ворот оставляли широкую щель. Там, внутри, горели костры, вокруг которых вповалку лежали люди. Десятки тел в бессознательном состоянии. Оружие было побросано где попало.
— Истинный Взор, — сказал Лютиен и закрыл глаза.
Боль пришла сразу. Резкая, обжигающая, ударившая в переносицу. Кровь хлынула из носа, заливая губы, подбородок. Борвин замер, глядя на посланника.
Перед внутренним взором Лютиена замок вспыхнул множеством красок.
Ауры людей светились сквозь каменные стены. Во дворе — десятки мутных, серо-зеленых пятен — пьяницы. В казармах — еще несколько, тоже нетрезвых. На башнях — пустота, только на восточной спал дозорный.
В центральном здании, в большом зале на втором этаже, горели три ауры. Две яркие, алые, злые. И одна — бледно-серая, больная, почти угасающая.
Лютиен напрягся, и картина сложилась сама собой.
Старый барон Мортис сидел в кресле у камина. Он был бледен, изранен — в битве под стенами Твердыни ему досталось. Левая рука висела плетью на перевязи, на лбу — глубокая ссадина. Перед ним стояли двое сыновей — Эдгар и Вальтер.
— Ты проиграл, отец, — говорил Эдгар, и голос его звенел от злости. — Твое войско разбито. Этот еретик оказался сильнее.
— Я знаю, — старый барон говорил тихо, с трудом. — Я знаю... Мы не должны были трогать те деревни. Я понял это еще тогда, когда вы вернулись и рассказали... Дети... Столько детей...
— Что ты несешь? — Вальтер шагнул вперед, сжимая кулаки. — Ты сам отдал приказ! Ты сказал: вырезать всех, кто может переметнуться к еретику!
— Не искажай мои слова! Я говорил — напугать, — старый барон поднял на него глаза, полные страдания. — Я говорил — сжечь пару домов, может, порубить пару мужиков, чтобы другим неповадно было. А вы… вы убили всех. Стариков, женщин, детей… Я не этого хотел.
— Поздно спохватился, — Эдгар сплюнул на пол. — Теперь этот Лютиен идет за нами. Он разбил твое войско и теперь придет за тобой.
— За мной? — старый барон горько усмехнулся. — За мной — да. Я заслужил. Но вы... вы еще можете спастись. Надо отправить гонца к герцогу, просить защиты. Или начать переговоры с этим посланником. Предложить ему...
— Переговоры? — взвизгнул Вальтер. — Ты хочешь унижаться перед каким-то мужиком, который возомнил себя пророком?!
— Я хочу спасти то, что осталось, — твердо сказал старый барон. — Хочу, чтобы наш род продолжился. Вы мои сыновья, я люблю вас, но вы натворили дел... Теперь это надо исправлять.
— Исправлять? — Эдгар вдруг рассмеялся, но смех был страшным. — Ты слаб, отец. Ты всегда был слаб. Ты проиграл битву, потерял войско, а теперь хочешь ползать на коленях перед грязнулей еретиком? Неет, мы не будем ползать...
— Что вы задумали? — старый барон попытался встать, но раны не дали.
— Мы всё решим сами, — Вальтер вытащил кинжал. — Без тебя.
— Опомнитесь... — старик поднял здоровую руку, словно защищаясь. — Я ваш отец...
— Ты опозорил наш род, — Эдгар вытащил меч. — Скажем, что ты пал в бою с еретиками. Что они убили тебя, когда ты мужественно прикрывал отступление наших солдат. Не беспокойся, мы отомстим за тебя.
— Нет... прошу... — старый барон смотрел на них с такой мольбой, что у Лютиена сжалось сердце.
Барон забился в угол комнаты и в отчаянии воскликнул: —Боже, я сожалею... За всё... За сожжённые деревни... За убитых детей... пожалуйста, прости меня...»
— Прощай, отец, — Вальтер шагнул вперед.
Удар. Первый — кинжал вошел в бок. Старый барон вскрикнул и повалился на пол. Второй удар — меч Эдгара опустился на шею отца.
Тело затихло. Кровь заливала камни.
— Убрать, — коротко бросил Эдгар, вытирая меч. — В подвал. Скажем герцогу, что тело не нашли — сожгли еретики.
Вальтер кивнул и вышел, чтобы позвать слуг.
Видение схлопнулось. Лютиен открыл глаза, чувствуя, как кровь заливает лицо.
— Господин? — Борвин с тревогой смотрел на него.
— Старый барон мертв, — глухо сказал Лютиен, вытираясь. — Его убили собственные сыновья. Только что — или, пару часов назад. Он раскаивался в том, что сделал. Хотел начать переговоры. А они...
— Звери, — закончил Борвин.
— Хуже.
Лютиен посмотрел на открытые ворота, за которыми пьяные стражники праздновали победу над беззащитными. На стены, где спал единственный дозорный. На башню, где двое молодых убийцы делили наследство.
— Они не знают, что мы уже здесь, — сказал он. — Они уверены, что мы зализываем раны после битвы. Они пьяны и самоуверенны. Это наш шанс.
— Ворота открыты, — кивнул Борвин. — Мы можем войти.
— Можем, — согласился Лютиен, вставая. — Но не сейчас. Сначала нужно вернуться к отряду, разработать план атаки и нанести удар на рассвете, когда они будут спать.
Они бесшумно скользнули обратно в лес, к своим людям. А за их спинами оставался замок Мортиса — с открытыми воротами, пьяной стражей и двумя молодыми волками, которые даже не подозревали, что их смерть уже близко.
Лютиен вернулся к отряду, и люди обступили его плотным кольцом. Пятьдесят пар глаз смотрели на него с надеждой и нетерпением. Он стоял молча, вытирая кровь с лица — Истинный Взор всегда оставлял этот след, напоминая о цене дара.
— Что там, господин? — не выдержал Янек, молодой крестьянин с топором. Глаза его горели, руки дрожали — не от страха, от напряжения.
Лютиен обвел взглядом лица. Пятьдесят человек. Пятьдесят судеб. Крестьяне, вчера еще гнувшие спину на полях, и бывшие стражники, вчера еще служившие врагу. Теперь они были единым целым — его отрядом, его армией, его семьей.
— Ворота открыты, — сказал он негромко, но в тишине леса каждое слово звучало отчетливо. — Стража пьяна. Весь двор завален спящими телами. На стенах один дозорный, и тот спит.
Ропот прошел по рядам. Кто-то выдохнул с облегчением, кто-то, наоборот, напрягся еще сильнее. Слишком легко — так не бывает.
— Они празднуют, — продолжал Лютиен. — После резни в деревнях устроили пир. Они уверены, что мы разбиты, что мы зализываем раны и не посмеем сейчас сунутся к ним. Они не ждут нас.
— Самоуверенные твари, — прошипел Рагнар, ветеран с перебитым носом. Он многое повидал на своем веку и знал цену такой самоуверенности.
Лютиен кивнул, но не улыбнулся. То, что он собирался сказать дальше, не располагало к улыбкам.
— Я видел и другое, — сказал он, и голос его стал тяжелее. — Старый барон Мортис мертв. Его убили собственные сыновья. В главном зале этого замка.
Тишина повисла над лесом — такая плотная, что было слышно, как падают иголки с сосен, как где-то далеко стучит дятел, как ветер шевелит листву.
— Барон вернулся из-под наших стен разбитым, — продолжал Лютиен, и перед его внутренним взором снова встали картины, виденные в замке. — Раненым. Он понял, что проиграл. Перед смертью он... он раскаялся в том, что сделал.
Янек побледнел. Его топор дрогнул в руках.
— Раскаялся? — переспросил он недоверчиво. — Этот убийца?
— Да, — твердо ответил Лютиен. — Можете мне верить. Он понял, что натворил. Когда его сыновья вернулись и рассказали, что убили всех — стариков, женщин, детей, — он ужаснулся. Он хотел остановиться. Хотел начать переговоры со мной, чтобы предотвратить новую кровь.
Люди слушали, затаив дыхание. Кто-то опустил глаза, кто-то, наоборот, смотрел на Лютиена с новым выражением — в этом взгляде было понимание, что мир сложнее, чем казалось, что даже в убийце может проснуться совесть.
— А сыновья... — голос Лютиена стал жестче, холоднее. — Эдгар и Вальтер... они убили его. Своими собственными руками. Зарезали родного отца как барашка, потому что он мешал им. Потому что он захотел мира с нами, а они хотели войны.
Борвин, стоявший рядом, сплюнул под ноги.
— Псы, — процедил он сквозь зубы. — Бешеные псы.
Лютиен обвел взглядом отряд.
— Мы идем не просто мстить за деревни. Мы идем покарать тех, кто забыл, что такое человек. Тех, кто поставил себя выше законов — и людских, и божьих.
— А что будет с душой старого барона? — неожиданно спросил Рагнар.
— Его душу будет судить Аурелиан, — сказал Лютиен. — Нам не стоит об этом размышлять. Он раскаялся, и это уже немало.
В лесу повисла тишина. Каждый думал о своем. Кто-то вспоминал погибших родных, кто-то — сожженные дома, кто-то — глаза врагов, которых убил своими руками. Но теперь к этим мыслям примешивалось что-то новое. Понимание, что даже враги могут быть разными. Что даже в самом черном сердце может теплиться искра света.
Лютиен повернулся к Борвину. Старый наемник ждал, сжимая в здоровой руке меч, сломанную левую прижимая к телу.
— Обсудим план, — коротко сказал Лютиен.
Борвин вышел вперед, на ходу подбирая с земли сухую ветку. Присел на корточки, быстро начертил на песке схему замка — квадрат стен, башни по углам, центральное здание, хозяйственные постройки. Несколько мгновений он изучал чертеж, потом начал говорить:
— Ворота открыты. Это наш главный козырь. Подходим максимально тихо. Рассредоточиваемся у входа, ждем сигнала. Сигнал — крик господина. Как только он прозвучит — врываемся туда.
Он ткнул веткой в центр двора.
— Первая цель — двор. Там десятки пьяных тел. Убиваем всех, кто при оружии и стоит на ногах. Главное — не дать поднять тревогу раньше времени. Если кто-то успеет добежать до казарм и разбудить остальных — нам будет трудно.
Он перевел ветку на казармы у западной стены.
— Рагнар, — Борвин повернулся к ветерану. — Твоя задача — как только мы ворвемся, ты с десятком людей блокируешь выходы из казарм. Завалите двери чем сможете. Чтобы ни одна тварь оттуда не вылезла, пока мы не разберемся с братьями.
Рагнар кивнул, внимательно слушая.
— Как только двор будет зачищен, — продолжал Борвин, — основные силы пойдут со мной и господином — в башню. Лестница узкая, пройдет не больше трех человек в ряд. Я первый, господин второй, еще двое за нами. Остальные — следом, прикрывают спины. Наверху — главный зал. Там братья и их ближайшие прихвостни. Сколько их там — не знаем. Может, десяток, может, меньше.
— Что с черным ходом? — спросил Янек, внимательно следивший за чертежом.
— Есть черный ход, — сказал Борвин, взглянув на Лютиена. Тот кивнул. — Он ведет из кухни в подвал, а из подвала можно выбраться к оврагу. Там стоят двое стражников. Рагнар, — снова обратился он к ветерану, — как только закончишь баррикадировать казармы, обойди замок и спрячься у оврага. Как только услышишь шум — захватите выход. Никто не должен уйти. Ни братья, ни их люди.
Рагнар кивнул и начал отбирать людей.
— Вопросы? — Борвин оглядел отряд.
— Когда выступаем? — спросил кто-то из бывших стражников.
— Прямо сейчас, — ответил Лютиен, и голос его прозвучал как удар колокола. — Пока они пьяны. Пока еще не очухались. Пока эти двое наверху верят, что мы не нагрянем к ним. так скоро...
Он опустился на одно колено, и все пятьдесят человек последовали его примеру. Пятьдесят коленопреклоненных фигур замерли в утреннем лесу, и лучи солнца, пробиваясь сквозь кроны, золотили их усталые, решительные лица.
— Аурелиан, — произнес Лютиен, и голос его, тихий, но твердый, разнесся над поляной, проникая в каждое сердце. — Свет в нашей тьме. Ты видишь нас. Ты знаешь наши сердца. Мы идем вершить правду. Мы идем карать зло от твоего имени.
Он замолчал на мгновение, чувствуя, как клеймо на виске наливается теплом.
— Мы не знаем, суждено ли нам вернуться, — продолжал он. — Мы не знаем, сколько из нас увидят закат. Но мы знаем одно: мы идем за тех, кто не может защитить себя сам. За детей, убитых в деревнях. За женщин, над которыми надругались. За стариков, распятых на воротах.
В лесу послышались всхлипы. Кто-то плакал, не скрывая слез.
— Если суждено нам пасть сегодня — прими наши души в свой божественный свет. Если суждено победить — дай нам силы не забыть, зачем мы здесь. Дай нам силы остаться людьми. Не уподобиться тем, кого мы идем карать.
— Аурелиан, услышь нас, — прошептали десятки голосов в ответ, и этот шепот слился в единый вздох, поднявшийся к небу.
Лютиен поднялся. Поднял Иммариус, и клинок блеснул в лучах утреннего солнца, заливая лица людей золотистым отблеском. На мгновение всем показалось, что меч засветился сам — или это отражение солнца сыграло такую шутку?
— За мной, — сказал Лютиен.
Пятьдесят теней выскользнули из леса и бесшумно потекли к открытым воротам замка Мортиса. Туман еще держался у земли, укрывая их, как саван.
Лютиен бежал первым, чувствуя, как Иммариус пульсирует в руке в такт ударам сердца. Борвин держался чуть сзади и справа — старый наемник знал свое дело, прикрывал уязвимую сторону. За ними, растянувшись цепью, бежали остальные — крестьяне и бывшие стражники, объединенные одной верой и одной целью.
Пятьдесят шагов до ворот. Сорок. Тридцать.
Из ворот донесся пьяный смех — кто-то вышел наружу, шатаясь, расстегивая штаны. Стражник замер, увидев бегущих людей, открыл рот, чтобы закричать, но кто-то из отряда Лютиена был быстрее. Короткий бросок ножа — и тело осело у стены, даже не успев издать звука. Боец метнулся к упавшему, выдернул нож из горла противника и вытер о его же одежду.
Двадцать шагов. Десять.
Лютиен прижался к стене у самого входа. За ним замерли остальные, прижимаясь к холодному камню, стараясь дышать тихо. Он поднял руку, приказывая ждать.
Изнутри доносился храп — густой, разноголосый, перекрывающий сам себя. Пьяное бормотание, чей-то кашель, всхлипы во сне. Кто-то громко икнул и затих. Кто-то забормотал о женщинах и вине. Никто не знал, что смерть уже стоит на пороге.
Лютиен оглянулся на своих людей. Пятьдесят пар глаз смотрели на него в ответ. В них не было страха. Только решимость. Только вера. Только жажда справедливости, которая жгла их сердца сильнее любого пламени.
Он кивнул Борвину. Старый наемник кивнул в ответ и сжал меч здоровой рукой. Сломанная левая висела плетью, но он даже не морщился от боли — адреналин заглушал всё.
Лютиен глубоко вздохнул, чувствуя, как клеймо на виске наливается теплом, как свет разливается по телу, наполняя мышцы силой. Аурелиан был рядом. Бог видел их. Бог вел их.
Оставалось только войти.
— Славься, Аурелиан, — прошептал он одними губами, и этот шепот пробежал по цепочке, повторяемый каждым.
Лютиен шагнул в открытые ворота замка Мортиса.