Утро началось с привычной ломоты в пояснице.
Отец Амвросий открыл глаза еще до рассвета — старая привычка, выработанная за десятилетия службы. Каменная келья, выделенная ему Лютиеном в замке, встречала сыростью и холодом, но священник давно перестал обращать на это внимание. Он с трудом поднялся с жесткой лежанки, перекрестился на самодельный деревянный крест в углу и начал день с молитвы.
Колени привычно ныли, когда он стоял на каменном полу. Спина отзывалась тупой болью — годы брали свое. Но Амвросий не роптал. Господь дал ему дожить до этих дней, увидеть возвращение Света, и за это можно было перетерпеть любую боль.
Когда первые лучи солнца коснулись узкого окна, он вышел из кельи и направился в башню, где жили сироты.
Петр и Васятка занимали небольшую комнату на втором этаже — ту самую, где когда-то обитали дети барона Мортиса. Амвросий застал их уже проснувшимися: старший брат помогал младшему одеваться, движения его были осторожными, будто он боялся, что Васятка снова провалится в то страшное молчание.
— Доброе утро, дети мои, — священник переступил порог, и лицо его осветилось улыбкой.
Петр обернулся, кивнул. Васятка посмотрел на вошедшего своими большими глазами — и чуть заметно улыбнулся в ответ. Для Амвросия эта крошечная улыбка была дороже любого чуда.
— Батюшка, а сегодня будете истории рассказывать? — спросил Петр, усаживая брата на лавку.
— Конечно, — кивнул Амвросий. — Но сперва — помолимся.
Они молились вместе, как делали каждое утро. Петр повторял слова за священником, старательно выговаривая непривычные слоги. Васятка беззвучно шевелил губами — и это тоже было победой.
После завтрака — простой похлебки и куска хлеба — Амвросий отправился в часовню. Небольшое помещение в западной башне, которое он освятил сразу после прибытия в замок, теперь тут всегда было полно людей. Сюда приходили молиться те, кто не мог попасть на общие службы во дворе — больные, раненые, матери с малыми детьми.
Служба длилась около часа. Амвросий говорил о милосердии, о вере, о том, что свет Аурелиана с каждым, кто носит его в сердце. Люди слушали, затаив дыхание. Многие плакали — кто от умиления, кто от боли, кто от надежды.
К концу проповеди спина заныла так, что пришлось опереться на кафедру. Амвросий стиснул зубы и достоял до конца, ничем не выдав своего состояния. Когда последний прихожанин вышел, он позволил себе опуститься на скамью и перевести дух.
— Отец Амвросий, — в дверях появился молодой стражник, запыхавшийся после бега. — Господин Лютиен просит вас на совет. В большой зал. Говорит это срочно.
— Иду, сын мой, — священник с трудом поднялся, разминая затекшую спину. — Иду.
По дороге в зал он думал о Лютиене. Этот молодой человек, еще недавно бывший простым кузнецом, нес на своих плечах груз, который сломал бы любого другого. Тысячи людей смотрели на него как на спасителя. Армия врага стояла у порога. И в этой тьме он находил силы идти дальше.
В большом зале уже собрались командиры. Амвросий занял свое место в углу, на простой деревянной скамье — он никогда не садился за стол с военными, считая это неуместным. Отсюда было хорошо видно лица собравшихся.
Лютиен сидел во главе стола, положив перед собой карту. Рядом с ним — Иммариус, слабо светящийся в полумраке. Борвин, старый наемник с изрезанным шрамами лицом, мрачно разглядывал пергамент. Грегор, ерзал на месте, едва сдерживая нетерпение. Еще несколько командиров — бывшие стражники, старосты деревень — сидели вдоль стола, ожидая начала.
— Ворон уже тут, — начал Лютиен без предисловий. — Его армия в двух днях пути. Тысяча девятьсот человек, если не считать тех, кого мы перебили в деревне.
Тишина в зале стала абсолютной. Даже свечи, казалось, перестали потрескивать.
— Мы почти сравняли счет, — говорил Лютиен. — У нас тысяча двести ополченцев, двести пятьдесят всадников и сотня ветеранов с хорошим оружием.
Борвин тяжело вздохнул. Хотя их силы почти сравнялись по численности, качество войск было совершенно разным.
Грегор не выдержал молчания. Вскочил, заговорил горячо, сбивчиво, доказывая, что нужно нападать прямо сейчас, пока враг на марше, устроить засаду где-нибудь в лесу, бить ночью, чтобы враг не понимал откуда идет нападение... Слова лились потоком, руки рисовали в воздухе планы атак. Амвросий слушал и видел в этом юноше маленького мальчика, который рвался мстить за всех сразу.
Борвин решительно отверг план Грегора. Он предложил укрепиться и принять бой в стенах замка, пусть ворон сам идет к ним, глупо лезть в поле против профессиональной армии. Его слова звучали убедительно — за ними стоял опыт десятков кампаний.
Когда настала очередь Амвросия, он поднялся медленно, чувствуя, как ноет спина. Голос его звучал тихо, но в тишине зала каждое слово было слышно отчетливо.
— Я не воин как вы, господа — сказал он. — Я не умею управлять войском и предсказывать маневры врага. Но я знаю одно: мы не одни. Аурелиан уже являл нам чудеса. Он может явить их снова. Будем молиться — и ждать его знака.
Борвин усмехнулся, но без злобы. Грегор заерзал, явно разочарованный. Амвросий видел их лица и понимал: они ждали от него другого. Но ложная надежда хуже любой правды.
— Садись, отец, — мягко сказал Лютиен. — Я услышал тебя.
Амвросий опустился на скамью, чувствуя благодарность.
Лютиен молчал долго. Смотрел на карту, но, казалось, видел что-то другое. Амвросий заметил, как пальцы его машинально поглаживают рукоять Иммариуса — жест, ставший привычным за последние недели.
— Борвин прав: лезть в открытый бой — самоубийство, — наконец заговорил Лютиен. — и Грегор тоже прав: сидеть и ждать в замке — означает дать Ворону время подготовиться.
Он встал, подошел к карте.
— Ворон ведет на нас тысячу девятьсот бойцов. Это его главная сила. Но это и его слабость. Такую армию нужно чем-то кормить. Охранять обозы, налаживать тылы. Он не может быть сильным везде и сразу.
Палец Лютиена уперся в точку на карте — туда, где был обозначен старый мост через реку.
— Борвин, ты возглавишь основные силы. Возьми тысячу солдат. Твоя задача — маневрировать у моста, создавая видимость готовности к бою. Пусть Ворон думает, что вся армия собрана там, готовясь к переправе.
Борвин нахмурился, но кивнул.
— А я, — Лютиен перевел палец на другую точку, глубоко в тылу врага, — возьму сотню лучших всадников. Мы обойдем их с юга, вот тут, через лес. И ударим по штабу Ворона. Если повезет, то мы уничтожим все их командование во главе с Вороном.
В зале повисла тишина. Амвросий почувствовал, как сердце забилось чаще.
— Если мы убьем его, — продолжал Лютиен, — армия потеряет командира. Потеряв командира, они растеряются. А там глядишь и Борвин подоспеет.
— Это безумие, — выдохнул Борвин. — Вы не доберетесь до него.
— Доберусь, — твердо сказал Лютиен.
Амвросий смотрел на него и видел воина. Того, кто готов отдать жизнь за своих людей. И в этом было больше святости, чем в любых молитвах.
— Когда выступаем? — спросил Грегор, вскакивая.
— Завтра на рассвете. Готовь людей.
Совет разошелся далеко за полночь, но Амвросий не пошел в келью.
Ныла спина, гудели ноги, глаза слипались от усталости — однако старый священник знал, что не уснет. Слишком много мыслей роилось в седой голове, слишком много тревог теснилось в сердце. Вместо сна он побрел в библиотеку — ту самую, где провел уже столько ночей, разбирая древние свитки.
Библиотека встретила его запахом старого пергамента, пыли и воска. Свечи здесь жгли экономно, но Амвросий знал каждый угол, каждую полку, каждый тайник. Он зажег три свечи — достаточно, чтобы видеть, но не слишком много, чтобы не привлекать внимания, — и опустился на свой обычный стул у большого стола.
Спина отозвалась острой болью, когда он садился. Амвросий поморщился, но тут же забыл о ней, увидев стопку свитков, которую отложил накануне. В последние дни он рылся в самых дальних углах хранилища и наткнулся на настоящий клад — несколько десятков документов, посвященных Младшим Богам.
Детям Старших.
Он развернул первый свиток — самый большой, с обгоревшими краями. Письмена здесь были особенно древними, но Амвросий уже научился их читать. Заголовок гласил: «О порождениях небожителей, кои обрели бытие в золотой век человечества и судьбы коих записаны в этих скрижалях».
— Посмотрим, посмотрим, — прошептал священник, склоняясь над пергаментом.
Первым шел бог, чье имя давно утрачено. Дословно известно лишь следующее: этот бог отвечал за металлы и был сыном Кузнеца Судеб и Матери Ночи. Свиток описывал его как могучего и жестокого существа, рожденного в чертогах, где ковались судьбы миров. От отца он получил власть над металлами и огнем, а от матери — способность управлять тьмой и страхом.
Амвросий читал, и перед глазами вставали картины давно минувших эпох. Этот бог был любимцем родителей, его растили как будущего наследника их темной империи. Он носил доспехи, выкованные из звездного металла, и меч, который, по легенде, мог разрубить саму реальность.
Когда началась война между Старшими и Светоносным, он без колебаний встал на сторону родителей. Свиток подробно описывал его деяния: как он вырезал целые города, как пытал пленных, как наслаждался страданиями людей, осмелившихся молиться Аурелиану.
Но главное сражение произошло у Закатной твердыни.
Это была одна из величайших крепостей, построенных людьми в золотой век. Стены ее достигали ста метров в высоту, башни уходили в облака, а подземелья тянулись на многие лиги под землей. Там укрылись десятки тысяч верных Светоносному, ожидая его прихода.
Сын Кузнеца Судеб привел к стенам твердыни несметное воинство — порождения тьмы, демонов, проклятых духов. Осада длилась три года. Три года люди держались, молясь своему богу, и Аурелиан слышал их. Он послал им в помощь — небесное воинство, состоящее из душ тех, кто уже погиб за него.
Свиток описывал последнюю битву так: «И сошлись они у Закатной твердыни, стены ее превратились в пыль, и смешалась кровь людская с кровью небесной. младший бог прорубался сквозь ряды врагов, и меч его пылал черным огнем. Но небесное воинство окружило его, и клинки их жгли его плоть, и пал он, пронзенный тысячью копий, душа его канула в бездну, из которой более нет возврата».
Амвросий перевел дух. Закатная твердыня — он слышал это название. Ныне там только руины, проклятое место, куда никто не ходит. Говорят, по ночам там до сих пор слышны крики сражающихся.
— Упокой его душу, — прошептал священник, хотя и понимал, что для таких, как он, упокоения не будет.
Он отложил свиток и взял следующий.
Иштар.
Имя это было написано иначе, более изящными письменами, словно сам писец испытывал к ней смешанные чувства, быть может, даже любовь. Дочь Золотого Змея и духа природы, одного из тех древних существ, что обитали в лесах и горах задолго до появления людей.
Свиток описывал ее как существо невероятной красоты, способной свести с ума любого смертного. Она была богиней похоти, разврата, плотских утех — всего, что связано с телом и его желаниями. В золотой век ей поклонялись в специальных храмах, где жрецы и жрицы предавались самому изощренному разврату, веря, что этим угождают богине.
Иштар не участвовала в войне.
Когда Старшие ополчились на Светоносного, она заперлась в своем храме высоко в горах и не выходила оттуда. Свиток упоминал, что она не поддерживала ни ту, ни другую сторону, считая войну «скучной и бесполезной тратой времени».
— Трусливая тварь, — проворчал Амвросий, но тут же осекся. Не ему судить богов, пусть даже младших.
После войны, когда Старшие исчезли, а Светоносный был запечатан, Иштар осталась в своем горном убежище. Последние записи о ней датировались временем, когда люди уже начали забывать богов. Говорилось, что она все еще там, спит или просто прячется, пережидая темные времена.
— Жива ли? — задумался Амвросий. — И если жива, то где?
Он сделал пометку на полях — может быть пригодится.
Третий свиток Амвросий взял в руки с особым трепетом. Он знал, что там внутри, и каждый раз, когда читал эти строки, сердце его сжималось от боли.
Бог Созидания.
Сын Пожирателя Миров и одной из младших богинь, чье имя не сохранилось. Свиток называл его самым необычным из всех детей Старших — тем, кто унаследовал от отца лишь силу, но не суть. Пожиратель Миров уничтожал, а Созидатель строил. Он возводил города из белого камня, которые не могли повторить люди. Он сажал сады, где цвели деревья с золотыми листьями. Он учил смертных ремеслам, письму, счету, всему, что делало их жизнь лучше.
Когда началась война, Пожиратель Миров приказал сыну присоединиться к его войску. Созидатель отказался.
Свиток описывал эту сцену так: «И сказал Пожиратель Миров: "Ты идешь против крови своей, щенок. Я сотру тебя в пыль". И ответил тогда Бог Созидания: "Кровь моя, не делает меня тобой. Я выбираю свет, а не тьму"».
Он ушел к Светоносному и привел с собой десятки тысяч созданий — тех, кого он сам сотворил, кто был ему верен. В небесном воинстве он сражался рядом с людьми, и доспехи его сияли золотом, а не тьмой. Именно Созидатель придумал, как использовать молитвы людей для усиления Аурелиана. Он построил в честь Аурелиана первые храмы, создавал специальные обряды, научил жрецов правильно обращаться к Светоносному.
Но Пожиратель Миров не простил предательства.
Когда война достигла своего апогея, когда силы Светоносного были на пределе, а небесное воинство редело с каждым днем, Пожиратель Миров и Тишина — самый страшный из Старших, тот, чье имя нельзя было произносить вслух — выследили Созидателя.
Битва длилась семь дней.
Семь дней и семь ночей гремел бой в пустоте между мирами. Созидатель сражался один против двоих, ибо никто не мог прийти к нему на помощь — все силы были брошены на другие битвы. Он знал, что погибнет, но держался, чтобы дать другим время.
Свиток описывал это так: «И рубились они в бездне, свет меча Созидателя озарял тьму вокруг, и крики его сотрясали основы мира. Но силы иссякали, ибо против него были двое высших божеств, и каждый из них стократно превосходил его мощью».
На седьмой день Созидатель устал.
Не просто устал — он исчерпал себя до дна. Каждая капля его божественной силы была отдана битве, каждый удар отнимал частицу жизни. Он стоял, шатаясь, опираясь на меч, и смотрел на своих врагов.
И тогда Тишина нанес свой удар.
Тишина не был богом в обычном смысле. Он был воплощением пустоты, отсутствия, небытия. Он не сражался — он проникал внутрь, заполнял собой, уничтожал изнутри. И в тот момент, когда защита Созидателя пала, Тишина вселился в его тело.
Свиток описывал это страшно и красиво одновременно: «Когда Тишина вошел в плоть Созидателя, тело младшего бога не выдержало присутствия двух божественных сущностей. Оно разорвалось на миллионы частиц, разлетевшись по всем мирам, и крик агонии его был слышен даже в самых дальних уголках мира».
Тело Созидателя разорвало на куски. Миллионы осколков плоти, крови, костей, самой божественной сути разлетелись по земле, по небу, по воде. И там, где они падали, происходило чудо.
Кусочки его плоти, упавшие на бесплодную землю, прорастали цветущими садами, каких свет не видывал. Деревья поднимались за один день, цветы распускались немыслимыми красками, травы становились целебными. Там, где была пустыня, зацветали оазисы.
Кусочки его костей, упавшие в горы, превращались в чистейшие рудники. Золото, серебро, драгоценные камни — земля щедро отдавала то, что впитала в себя от бога, любившего создавать прекрасное.
Капли его крови, упавшие в воду, делали ее живой. Реки становились целебными, озера — священными, родники — источниками силы.
Но был еще меч...
Оружие Созидателя, выкованное им самим в начале времен, не разлетелось на осколки. Оно упало на землю целым, вонзившись в огромный громовой камень. И стоял он там тысячи лет, ожидая своего часа.
Амвросий читал эти строки, и сердце его билось все быстрее. Меч Созидателя.
— Как имя его? — прошептал он, лихорадочно перелистывая свиток в поисках ответа.
И нашел.
«На двадцатом году своей жизни Созидатель выковал себе меч для битвы, вложив в него всю свою любовь к жизни и человечеству, и назвал он его Иммариус, что на языке богов означает "Свет, рожденный во тьме"».
Амвросий замер.
Иммариус.
Меч, который сейчас носит Лютиен! Меч, подаренный ему Аурелианом. Тот самый клинок, что светится золотом в темноте и исцелял раненых одним своим присутствием.
— Боже милостивый, — выдохнул священник. — Это же... это оружие Созидателя!
Свиток заканчивался словами: «И не было в той войне мгновения печальнее, чем гибель Созидателя. Ибо он был единственным из детей тьмы, кто выбрал свет. И свет принял его, и память о нем осталась в цветах и рудах, в родниках и садах. И люди, пьющие воду из тех источников, чувствуют неведомую грусть, ибо душа его разлетелась по всему миру и не может больше вернутся».
Он долго сидел неподвижно, глядя на свиток. Потом перекрестился и прошептал молитву — не Аурелиану, а тому, кто отдал жизнь за свет.
— Упокой его душу, Аурелиан. И дай нам сил быть достойными его жертвы. Да пребудет твой свет с нами в грядущей битве.
За окном серело небо. Скоро рассвет.
Амвросий встал, ощущая резкую боль в спине, и направился в келью. Там он собирался помолиться за тех, кто сегодня пойдет в бой. За Лютиена, который нес свет и меч павшего бога. За Грегора, пылающего жаждой мести. За Борвина, старого воина, обретшего веру. За всю паству Аурелиана.
В голове его звучали строки из свитка: «И свет принял его, и память о нем осталась в цветах и рудах, в родниках и садах, и в мече Иммариусе, что ждет своего часа».
— Аминь, — прошептал священник.