Замок графа Альдрика стоял на границе герцогства — старый, сложенный из темно-серого камня, с высокими стенами и глубоким рвом. Он пережил три осады, две войны и одного безумного короля, но сейчас, в свете угасающего дня, он казался уязвимым. Словно сами стены знали, что надвигается нечто, против которого бессильны любые укрепления. Ветер, гулявший по двору, пах гарью.
Альдрик сидел в своем кабинете, разглядывая черную печать на свитке, который принесли гонцы час назад. Его кабинет был обставлен по-спартански — никакой роскоши, только оружие на стенах, карты на столе и тяжелое кресло, в котором он провел бессчетное количество ночей, разбирая дела своих земель. Печать была цела — он не решался ее сломать. Знал, что внутри. Знал, что это приглашение на пир. Знал, что на этом пиру решается судьба каждого, кто получил такой свиток.
— Может...может стоит приехать к нему? — сказал граф Райнер, сидевший напротив. Он был толст, краснорож, и больше всего на свете любил считать деньги. Его замок был самым богатым в герцогстве, а казна — самой полной. Но сейчас его пальцы, унизанные перстнями, дрожали, когда он вертел в руках свой свиток, точно такой же, как у Альдрика.
— Не торопиcь, — возразил граф Эдмунд, сжимающий рукоять меча так, что побелели костяшки. Он был самым младшим из троих, и земли его были самыми бедными, но он компенсировал это пылкостью и отвагой. — Может, есть другой выход.
— Какой? — Альдрик поднял на него глаза. Взгляд его, обычно спокойный и уверенный, сейчас метался, не находя опоры. — Отказаться? Тогда он придет за нами. Сожжет наши замки. Перебьет людей. Сделает с нами то же, что сделал с теми бедолагами в столице.
Он поднялся, подошел к окну. Внизу, во дворе, копошились его люди — солдаты, слуги, крестьяне, которые всегда жили на его землях. Они смотрели на него снизу вверх, ждали. Они всегда ждали от него решений. И сейчас он должен был принять правильное.
— Вы слышали гонцов, — продолжал Альдрик, не оборачиваясь. — Слышали, что они рассказывали о герцоге. Герцог больше не человек. В него что-то вселилось...
— Я слышал. На мой взгляд, у нас остался только один вариант. Идти на юг — сказал Эдмунд, и голос его дрогнул.
— Ты хочешь идти к нему? — Райнер побледнел. — Он же убивал дворян. Он...
— Он лишь защищал своих людей, — перебил Альдрик. — Он не убивал беззащитных, не жжег деревни, не насиловал женщин. Он делал то, что должен делать правитель. Он не сможет нас обвинить, мы лишь собирали налоги, законы не нарушали.
— Просить пощады у бывшего кузнеца? — голос Райнер сорвался на крик.
— Я попрошу защиты, — спокойно ответил Альдрик, поворачиваясь к нему. — Для себя. Для своих людей. Для тех, кто пойдет за мной. Ты видел, что стало с теми, кто остался в столице? Это же больше не люди, монстры, мерзкие порождения дьявола. Какие стены устоят против них? Чтобы выжить, нам нужно сплотиться.
В комнате повисла тишина. Только часы на стене тикали, отсчитывая секунды, которые у них оставались. За окном смеркалось, и тени от факелов во дворе плясали на стенах, создавая чудовищные очертания.
— Я ухожу, — сказал Альдрик. — Ухожу на юг. К Лютиену. Кто хочет — пойдет со мной. Кто нет — оставайтесь. Но я тут больше не задержусь.
Он сломал печать на своем свитке, развернул пергамент, прочитал. Лицо его, и без того бледное, стало серым, как у мертвеца.
— Что там? — спросил Райнер.
— Ничего нового, просто официальное приглашение на пир — Альдрик скомкал пергамент и бросил в камин. — С требованием явиться лично.
Он смотрел, как бумага горит, превращается в пепел, и в глазах его отражалось пламя.
— Я не пойду, — сказал он. — Я лучше умру в пути, чем на коленях перед ним.
Райнер поднялся первым. Его лицо, обычно спокойное и деловитое, было бледно, но в глазах горела решимость. Он разорвал свой свиток, даже не читая.
— Я с тобой.
Эдмунд молчал долго. Молодость и гордость боролись в нем с разумом и страхом. Он смотрел на свой свиток, на черную печать, и представлял, что там, внутри. Представлял зал, полный чудовищ. Представлял герцога — или то, что им стало. Представлял, как его сердце взрывается в груди по щелчку пальцев.
Он разорвал свиток. Медленно, аккуратно, словно совершал нечто священное.
— Я тоже пойду.
Они вышли во двор, где уже собирались войска. Люди стояли с факелами, и свет их плясал на доспехах, на лицах, на стенах старого замка.
— Сколько у нас людей? — спросил Альдрик, обращаясь к Райнеру.
— Две тысячи пехоты, восемьсот всадников. И тридцать тысяч крестьян — на троих. Всех, кого успели собрать. Старики, женщины, дети. Я сказал им, что герцог идет за ними. Что он превратился в чудовище. Что только на юге есть спасение.
— Тридцать тысяч, — тихо повторил Эдмунд. — Это больше, чем в любом городе герцогства.
— Это наш единственный шанс, — сказал Альдрик. — Лютиену нужны люди. Мы дадим ему то, что ему нужно.
— А если он нас не примет? — спросил Эдмунд.
— Должен принять, — просто ответил Альдрик.
Он вскочил на коня, оглянулся на свой замок, который был домом для него и его предков. В окнах уже не горел свет, двор опустел, и только стражи на стенах провожали его взглядами — те немногие, кто решил остаться.
— Быстрее! — кричали гонцы, скача вдоль колонны. — Герцог близко!
— Поторопимся, — сказал Райнер, глядя на север. — Мы должны быть как можно дальше отсюда.
Они пришпорили коней и поскакали к воротам, оставляя за спиной замок, который был домом для многих из них. Ворота закрылись за ними с глухим стуком, и этот звук показался им похожим на похоронный звон.
В ту же ночь, в столице герцогства, в Большом тронном зале, начался пир.
Зал, где раньше проходили приемы иноземных послов и торжественные церемонии, теперь выглядел иначе. Светильники были погашены, вместо них вдоль стен горели смоляные факелы, отбрасывающие пляшущие, багровые тени. Длинные столы, сдвинутые в три ряда, ломились от яств — но яства эти были странными, пугающими.
На огромных блюдах лежало мясо. Оно было серым, с зеленоватым отливом, от него исходил тяжелый, сладковатый запах разложения. Жир блестел на поверхности, лежал кусками, и в этом жире копошились черви — белые, жирные, они извивались, падая на скатерти, расползаясь по тарелкам. Вино в кубках было мутным, с хлопьями, пахло уксусом и чем-то еще — чем-то, что напоминало мочу. Хлеб покрылся плесенью, сыр затвердел и потрескался, фрукты сгнили, превратившись в мягкую, сочащуюся жидкость.
Гости входили в зал и замирали. Лица их бледнели, руки начинали дрожать, кто-то отворачивался, прижимая платки к носу. Но они садились. Потому что выбора не было.
Мортеус восседал во главе стола на троне, который когда-то принадлежал герцогу. Тело Ордена почти полностью разложилось — кожа висела лоскутами, обнажая гниющую плоть, из пустых глазниц сочилась темная жидкость, пальцы превратились в черные когти. Но он улыбался. Беззубым ртом, из которого текла сукровица, он улыбался своим гостям.
— Друзья, — сказал он, и голос его, чужой, древний, наполнил зал. — Прошу к столу. Сегодня мы празднуем начало новой эры.
Он поднял кубок, полный мутной, зловонной жидкости, и осушил его до дна. Черви сползали с его подбородка, падали на грудь, на стол, но он не замечал их.
Первыми к еде приступили те, кто уже был с ним. Лорды, чьи глаза уже затянуло чернотой. Они хватали гнилое мясо руками, рвали зубами, чавкали, давились. И смеялись. Смеялись, глядя на тех, кто еще колебался.
Остальные смотрели. Кто-то побледнел, кто-то отвернулся, кто-то зажал рот, сдерживая рвоту. Но никто не осмелился встать.
Мортеус подождал, пока тишина в зале станет невыносимой. Потом поднялся. Тело его, гниющее, разлагающееся, двигалось плавно, текуче, словно им управляли не мышцы, а что-то иное.
— Вы, наверное, удивлены, — сказал он, проходя вдоль столов. — Вы привыкли к другому. К чистым скатертям, к свежим яствам, к сладкому вину. Но это — все это иллюзии.
Он остановился за спиной молодого барона, который сидел, вжав голову в плечи, и не смел поднять глаз.
— Правда в том, что все в этом мире поддается тлению, — голос Мортеуса звучал почти ласково. — Вы гниете изнутри. Ваши тела — мясо, которое скоро станет кормом для земли. Вы носите смерть в себе с рождения. Я лишь предлагаю вам принять это. Перестать этого бояться. Стать тем, кем вы всегда были.
Он положил руку на плечо барона. Тот дернулся, но не посмел отодвинуться.
— Я даю вам дар, — продолжал Мортеус. — Часть себя. Часть того, что вы называете гнилью, разложением, смертью. Но это не смерть. Это жизнь. Истинная жизнь. Та, что не боится тлена. Та, что не боится конца. Та, что будет длиться вечно.
Он вернулся к трону, сел, откинулся на спинку.
— Каждый из вас получит этот дар. Каждый из вас станет частью меня. Или умрет. Выбирайте.
По залу прокатилась волна ужаса. Лорды переглядывались, шептались, но никто не вставал. Никто не говорил «нет».
Первым поднялся граф, чьи земли граничили с болотами — старый, трусливый, всегда готовый продать кого угодно за право сохранить свои владения. Он подошел к трону, опустился на колени, и голос его дрожал, но в глазах уже горела покорность.
— Я принимаю ваш дар, Господин.
Мортеус улыбнулся. Протянул руку, коснулся лица графа, и черная тьма потекла с его пальцев, заливая глаза старого лорда. Тот дернулся, закричал, но крик быстро превратился в смех. Когда он поднялся, глаза его были черны, как у герцога, кожа посерела, а зубы начали крошиться, выпадая один за другим.
— Благодарю, — прошептал он, и голос его был чужим. — Благодарю, Господин.
За ним потянулись другие. Самые слабые, самые продажные, те, кто привык выживать любой ценой. Они становились на колени, принимали дар, и их глаза заливало чернотой. Они смеялись, глядя на тех, кто еще медлил, и в смехе их было что-то звериное, нечеловеческое.
Потом пошли те, кто был сильнее. Те, кто пытался держаться, кто искал выход, но не находил. Они поднимались медленно, шли, словно на казнь, опускались на колени и ждали. И дар приходил. И глаза их чернели.
Ворон пришел почти под конец пиршества.
Он не получил приглашения — он пришел сам. Слухи о том, что произошло в столице, достигли его лагеря только сегодня утром. Он не поверил. Не мог поверить. Герцог был сильным человеком, жестоким, расчетливым человеком, но не гниющим чудовищем.
Он пришел, чтобы увидеть своими глазами. Чтобы убедиться, что это ложь.
Он замер на пороге.
Зал, который он помнил по парадным приемам, по военным советам, по тем временам, когда герцог был просто герцогом, — этот зал превратился в склеп. Запах разложения резко ударил в нос, Ворон едва сдержал рвотный позыв. Гнилое мясо на столах, черви в тарелках, лица, которые он знал, — знакомые, но чужие, с черными глазами, с серой кожей.
А на троне — герцог.
— А, Ворон, — сказал Мортеус, и голос его, древний, гулкий, разнесся по залу. — А ты опоздал. Но ничего, я тебя прощаю.
Ворон попятился назад. К двери.
Четверо рыцарей, сидевших ближе всех к выходу, вскочили одновременно. Они были в черных доспехах, с черными глазами, и двигались быстрее, чем любой человек в тяжелых латах. Они схватили Ворона за руки, за плечи, прижали к полу.
— Пустите! — зарычал Ворон, пытаясь вырваться. — Я не...
— Ты не хочешь присоединиться к нам? — Мортеус поднялся, медленно спустился с трона, подошел к распростертому на полу Ворону. — Ты отказываешься от дара?
— Я не буду служить тебе, — прохрипел Ворон, извиваясь в руках рыцарей.
Мортеус рассмеялся. Смех его был страшен — в нем слышалось что-то древнее, что-то, что не должно было существовать.
Ворон рванулся, и на мгновение ему показалось, что он освободился. Он ударил одного рыцаря ногой в колено, услышал хруст, попытался вскочить, но двое других навалились сзади, опрокинули на пол. Он бился, кусался, царапался, как зверь, и на секунду ему даже удалось сбросить одного из держащих, но тут же на его спину обрушился кулак в стальной перчатке, и мир померк на мгновение.
— Открой рот, — приказал Мортеус.
Ворон сжал зубы так, что на скулах вздулись желваки. Он не откроет. Не подчинится...
— Открой рот, — повторил Мортеус, и в голосе его зазвучала сталь.
Ворон молчал. Бил ногами, пытаясь вырваться, но рыцари держали крепко — двое за руки, один за ноги, четвертый сел на спину, придавив к полу всей тяжестью лат.
Рыцарь, сидевший на спине, размахнулся. Стальная перчатка, увесистая, как кувалда, врезалась Ворону в лицо. Раздался хруст — кости ломались, зубы вылетали, разлетаясь по каменному полу, смешиваясь с червями и гнилью. Ворон дернулся, изо рта хлынула кровь, но он не закричал. Он терпел сколько было сил.
— Упрямый, — усмехнулся Мортеус. — Продолжай.
Рыцарь ударил снова. И снова. И снова. Кровь заливала лицо Ворона, зубы его, раздробленные, выпадали один за другим, смешиваясь с осколками челюсти. Пятый удар — челюсть сломалась. Шестой — раздробилась. Седьмой — превратилась в месиво из костей и плоти.
Рот раскрылся сам. Потому что держать его закрытым уже не было сил.
Ворон забился в последний раз, пытаясь вырваться, пытаясь встать, но рыцари держали его, прижимая к полу, и он только царапал ногтями каменные плиты, оставляя на них кровавые полосы.
Рыцарь вынул из-за пояса пузырек. Черное, маслянистое, живое — оно шевелилось в стекле, билось о стенки, словно пыталось вырваться. Ворон попытался отвернуться, но рыцари держали крепко. Пузырек вставили в раскрытый рот, перевернули.
Тьма потекла внутрь.
Ворон забился, задергался, пытаясь выплюнуть, вытолкнуть, но чернота уже заливала горло, проникала в легкие, в кровь, в кости. Он чувствовал, как что-то чужое, древнее, огромное вползает в него, выталкивает его самого, заталкивает куда-то глубоко, в самый темный угол сознания. Глаза его затягивало черным. Кожа серела. Зубы — те, что еще оставались — начинали крошиться.
— Нет... — прошептал он, и голос его был чужим, раздвоенным. — Я... не...
— Тише, — сказал Мортеус, и голос его был ласковым. — Тише, мой пес. Не волнуйся, теперь ты мой. Навсегда.
Ворон замер. Рыцари отпустили его. Он лежал на полу, глядя в потолок черными глазами, и губы его беззвучно шевелились. Потом он поднялся. Медленно, плавно, как кукла, которую дергают за нитки.
— Хорошо, — сказал он, и голос его был чужим. — Хорошо, Господин.
Мортеус рассмеялся. Весь зал рассмеялся вместе с ним.
В ту же ночь, когда пир достиг своего апогея, когда черные глаза горели в каждом углу, а гнилое мясо было съедено до последнего куска, колонна беженцев растянулась на много миль, уходя все дальше на юг.
Три графа ехали впереди, пришпоривая коней, оглядываясь на темный горизонт, откуда могла прийти погоня. За ними, насколько хватало глаз, тянулись люди. Мужчины, женщины, дети, старики — тридцать тысяч душ, которые шли, потому что боялись остаться. Потому что знали — герцог придет за ними. Потому что надеялись — там, на юге, есть тот, кто их примет.
— Успеем ли? — спросил Эдмунд, и голос его дрогнул.
— Не знаю, — ответил Альдрик. — Но мы должны успеть.
— Если он нас нагонит... — начал Райнер.
— Не нагонит, — оборвал Альдрик. —Ему нужно время, чтобы подчинить тех, кто остался. А мы... мы к тому времени будем уже далеко.
Он оглянулся на колонну. Крестьяне шли молча, только слышался топот ног да редкий детский плач. Они не жаловались, не просили остановиться — они знали, что от скорости зависит их жизнь.
— Сколько нам еще идти? — спросил Эдмунд.
— Два дня. Может, три. Зависит от того, сможем ли мы сохранить темп.
— Они не выдержат, — сказал Райнер. — Старики, дети... они уже валятся с ног.
Голос Альдрика стал жестким. — Мы не можем ждать отстающих. Герцог не будет ждать.
Позади них шли тысячи людей.
Два дня они шли без остановки. Падали старики, умирали дети, женщины теряли сознание от усталости. Всадники подгоняли их, не давая остановиться, потому что знали — если остановятся, погибнут все.
На третий день, когда солнце уже клонилось к закату, они увидели впереди, очертания замка. Замка, где жил тот, кого они называли еретиком. Тот, кто убивал баронов. Тот, кто разбил армию герцога. Тот, кто был их последней надеждой.
— Мы пришли, — сказал Альдрик, и голос его сорвался на шепот.
Они остановились. И толпа позади них замерла. Тридцать тысяч человек смотрели на замок, и в душах их боролись страх и надежда.
— Что теперь? — спросил Эдмунд.
— Теперь будем ждать, — ответил Альдрик.
Он спешился, опустился на колени. Рядом с ним — Райнер, потом Эдмунд. Потом — все войско. Потом — тридцать тысяч человек, которые шли за ними.
Они стояли на коленях, глядя на замок, и ждали. Ждали решения того, от кого зависела их жизнь. Ждали, откроют ли им ворота. Ждали, примет ли их тот, кого они еще недавно называли врагом.
А на севере, в столице, Мортеус сидел на троне и улыбался. Ему доложили о бегстве трех графов. Доложили о тридцати тысячах крестьян, ушедших с ними на юг.
— Пусть идут, — сказал он, и голос его разнесся по пустому залу. — Пусть думают, что нашли спасение. Это сделает их смерть слаще. Скоро мы начнем, позови сюда Ворона.