Замок Мортиса гудел как растревоженный улей.
Прошло три дня с тех пор, как головы братьев скатились с каменных ступеней, и за это время жизнь в твердыне перевернулась с ног на голову. Люди все прибывали и прибывали — с каждым рассветом у ворот собирались новые толпы крестьян, ремесленников, беглых рабов, нищих и калек. Они шли пешком, ехали на телегах, ползли на костылях — лишь бы добраться, лишь бы увидеть, лишь бы прикоснуться к тому, о ком молва разнесла столько чудес.
К исходу третьего дня в замке и вокруг него собралось больше трех тысяч человек.
— Господин, это безумие, — Борвин влетел в бывший кабинет барона, где Лютиен пытался разобрать бумаги. Старый наемник заметно прихрамывал, но держался молодцом. — Они лезут отовсюду. Мы не успеваем их размещать, кормить, лечить. Еще пара дней — и скоро начнется мор.
Лютиен оторвался от документов. Глаза его покраснели от недосыпа, лицо осунулось, но взгляд оставался ясным.
— Сколько у нас осталось припасов?
— Альбин посчитал... По его прикидкам, если норму урезать вдвое — недели на две хватит. Но новые люди приходят каждый час. Если так пойдет дальше, через пару дней жрать будет уже нечего.
— Значит, нужно организовать поставки, — Лютиен потер переносицу. — Окрестные деревни... Они могут увеличить поставки?
— Пока да. Крестьяне несут, кто что может. Но у них самих запасы не бесконечные.
— Отправь людей по окрестностям. Объясни, что мы не отнимаем у них еду — мы просим.
Борвин кивнул и уже собрался уходить, когда в дверь постучали.
— Господин, — на пороге стояла Мирра. Вид у нее был измученный, но глаза сияли. — Там... люди пришли с дарами. Хотят видеть тебя.
Лютиен вздохнул.
— Опять?
— Не как обычно, — Мирра покачала головой. — Там старейшины из посада. И не только. Выйди, пожалуйста. Они уже давно ждут.
Лютиен поднялся и вышел во двор.
Утро было ясным, солнце только начинало подниматься над стенами, заливая замок золотистым светом. Двор заполнили люди — не меньше сотни. Но это были не обычные просители. Старики в чистой, хоть и бедной одежде, несколько зажиточных ремесленников, даже пара купцов из посада. Они стояли полукругом, и в центре этого полукруга на грубой холстине были разложены дары.
Лютиен давно привык к дарам. Каждый день крестьяне приносили то, что могли: краюху хлеба, кувшин молока, вязанку дров, пару яиц. Богатые крестьяне дарили ткани, кожу, а иногда и оружие. Лютиен велел принимать все, вести точный учет и распределять между теми, кто в этом нуждался.
Но сегодняшние дары были иными.
На холстине лежали добротные мечи — не те ржавые железяки, что крестьяне откапывали в чуланах, а настоящее оружие, с узорами на клинках и кожаными рукоятями. Несколько щитов, обитых железом. Кольчуга — старая, но еще крепкая. Мешок с зерном, явно не крестьянским — отборным, чистым. Две бочки с солониной. И в центре, на отдельной подстилке, что-то, закутанное в льняную ткань.
Перед дарами стояли старейшины — седобородые мужи с суровыми лицами. Один из них, самый старый, с посохом в руке, шагнул вперед.
— Господин, — произнес он, и голос его задрожал. — Мы принесли тебе дары в знак благодарности за то, что ты спас нас от Мортиса. Ты вернул нам надежду. Прими нашу скромную благодарность.
Лютиен подошел ближе. Посмотрел на оружие, на припасы. Кивнул.
— Спасибо, старейшины. Это добрые дары. Они пойдут на наше общее дело — на защиту всех, кто ищет убежища под этими стенами.
Старейшины закивали, заулыбались. Но тот, что говорил, не отошел. Он оглянулся на остальных, словно ища поддержки, и вдруг опустился на колени. За ним опустились — все остальные.
— Господин, — произнес старик, глядя снизу вверх. — Мы принесли тебе не только это.
Он развернул льняную ткань.
Лютиен замер.
На подстилке лежал венец.
Он был старым — очень старым, потемневшим от времени. Серебро, украшенное искусной чеканкой, потускнело, но все еще хранило благородный блеск. По ободу вилась вязь древних рун, давно забытых, и в лучах утреннего солнца казалось, что они слабо светятся.
— Это древний венец, — голос старейшины дрожал от благоговения. — Еще до того, как пришли герцоги, до того, как эти земли стали баронствами, здесь правили свои короли. Последний из них погиб триста лет назад, защищая эти холмы от захватчиков. Венец хранили тайно, передавали из рода в род, ждали...
— Ждали чего? — перебил его Лютиен, хотя уже знал ответ.
— Ждали того, кто объединит нас. Кто вернет нам свободу. Кто будет править по правде, а не по жадности. — Старик поднял венец двумя руками, протягивая Лютиену. — Возьми, господин. Стань нашим королем. Мы будем твоими верными подданными до конца наших дней.
Толпа во дворе затаила дыхание. Даже птицы, кажется, перестали петь.
Лютиен смотрел на венец. Серебро мерцало в его руках, руны словно шептали что-то древнее, забытое. Легкий ветер шевелил волосы, и на миг ему показалось, что он видит — корону на своей голове, трон, подданных, склоняющихся в поклоне.
Власть. Настоящая власть. Не над горсткой крестьян — над целым краем.
Искушение было велико.
Лютиен протянул руку. Пальцы коснулись холодного металла.
Старейшины заулыбались, готовясь торжествовать.
— Нет, — сказал Лютиен.
Он взял венец, поднял его над головой, чтобы все видели. Повернулся к толпе, собравшейся во дворе.
— Люди! — крикнул он. — Смотрите! Мне предлагают стать вашим королем!
Толпа замерла. Кто-то уже начал опускаться на колени.
Лютиен разжал пальцы. Венец упал в пыль.
— НЕТ! — закричали старейшины, бросаясь к нему. — Что ты делаешь?!
Лютиен поднял Иммариус.
Меч сверкнул на солнце — и обрушился на венец.
Звон расколол тишину. Серебро не выдержало удара благословенного клинка — венец разлетелся на две половинки, руны жалобно звякнули, катясь по камням. Старейшины застыли в ужасе. Толпа ахнула.
Лютиен опустил меч и повернулся к людям.
— Я вам не король, — произнес он ледяным тоном, и голос его разнесся над двором. — Не бог, не владыка и не господин. Я слуга. Слуга Аурелиана.
Тишина. Тысячи глаз смотрели на него.
— А вы — не подданные, — продолжал Лютиен. — Вы не рабы и не холопы. Вы — дети одного отца. Аурелиан не делит людей на господ и смердов. Для него мы все равны. И если мы хотим построить новый мир — мы должны строить его на равенстве, а не на коленопреклонении.
Он указал на обломки венца.
— Этот кусок металла ничего не стоит. Не он делает человека правителем. Правителя делает народ — своей верой, своей любовью, своей готовностью идти за ним. И если вы готовы идти за мной — идите. Но не как рабы за господином. Как братья за братом.
Толпа молчала. Потом кто-то всхлипнул. Потом закричал:
— Слава!
— Слава Лютиену!
— Слава слуге Аурелиана!
Люди падали на колени, но Лютиен поднимал их, не давая стоять на коленях.
— Не надо, — говорил он. — Встаньте. Не предо мной вам падать на колени. Я такой же, как вы.
Старейшины стояли, глядя на обломки венца. В глазах их были слезы. Старик, что протягивал венец, поднял половину, погладил пальцем древние руны.
— Мы его триста лет хранили, — прошептал он. — Триста лет ждали...
— Прости меня, отец, — Лютиен положил руку ему на плечо. — Я не хотел тебя обидеть. Но я не могу быть тем, кем не являюсь.
— Ты прав, — старик поднял голову, и в глазах его, сквозь слезы, блеснуло что-то новое. — Ты прав. Мы искали в тебе господина, а нашли брата. Это дороже любого венца.
Лютиен улыбнулся и помог ему подняться.
Когда толпа начала расходиться, взволнованная и потрясенная увиденным, к Лютиену подошел человек, которого он раньше не замечал.
Это был священник — в этом не приходилось сомневаться. Старая, выцветшая ряса, нательный крест на груди, седая борода и глубокие, мудрые глаза. Он стоял чуть поодаль, наблюдая за происходящим, и в глазах его светилось странное выражение — смесь восхищения и тревоги.
— Ты поступил мудро, сын мой, — сказал он, подходя. — Но боюсь, этого недостаточно.
— Кто ты? — спросил Лютиен.
— Меня зовут Амвросий, — поклонился священник. — Когда-то я служил в храме старой веры. Пока барон Мортис не сжег тот храм дотла, а меня не выгнал умирать в поле. Твои люди нашли меня, выходили и привели сюда.
— Ты хочешь служить Аурелиану? — спросил Лютиен.
— Я хочу служить правде, — уклончиво ответил Амвросий. — И я вижу правду в тебе. Но позволь сказать тебе то, что никто другой не скажет.
— Говори.
Священник приблизился и понизил голос:
— Ты разбил венец. Это был красивый жест, истинно праведный. Но люди все равно видят в тебе короля. И чем больше ты будешь отказываться, тем сильнее они будут хотеть посадить тебя на трон. Такова людская суть — народу всегда нужен земной царь, за которым можно идти.
— Я не буду королем, — твердо сказал Лютиен.
— Может, и не будешь, — вздохнул Амвросий. — Но они все равно будут называть тебя так. А враги твои будут видеть в тебе угрозу. И увы, ты не сможешь это изменить.
Он посмотрел на запад, туда, где за горизонтом лежали земли герцога.
— Война идет, Лютиен. И в этой войне тебе придется быть не только пророком, но и полководцем. А полководцу иногда приходится принимать власть, даже если он этого не хочет.
Лютиен молчал, глядя на обломки венца, разбросанные по камням. Люди расходились медленно, оглядываясь, перешептываясь, качая головами. Слишком много чудес обрушилось на них за последние дни — и это, пожалуй, было самым непостижимым.
Кто отказывается от короны?— задумался Лютиен.
Лютиен стоял один посреди опустевшего двора, глядя на серебряные осколки. Иммариус был вложен в ножны, но рука все еще лежала на рукояти — привычка, выработанная за последние недели.
— Ты жалеешь? — раздался голос за спиной.
Отец Амвросий подошел неслышно, остановился рядом. В руках священник держал половину разбитого венца — ту, что подобрал после ухода толпы.
— Знаешь, что самое необычное в этом куске серебра? — спросил он вдруг.
— И что же?
— Руны. Они древние, еще докоролевские. Я изучал их когда-то. Тут написано: "Власть дается не для того, чтобы возвышаться, а для того, чтобы служить". Необычно правда?
Он протянул обломок Лютиену.
— Возьми. Как напоминание. Не о власти — о том, от чего ты отказался.
Лютиен взял серебряный осколок. Руны на нем действительно слабо мерцали — или это игра света?
— Что мне теперь делать? — спросил он/
Амвросий помолчал, собираясь с мыслями.
— Я бы хотел тебе предложить свою помощь в проповедях, если ты не возражаешь. Я стар, болен и не гожусь для сражений. Но я умею слушать людей, говорить с ними и объяснять, почему твои поступки — это не безумие, а высшая мудрость. Позволь мне быть твоим голосом среди твоих людей.
Лютиен долго смотрел на него. Потом кивнул.
— Оставайся. Проповедуй всем. Обучай их вере — Аурелиана. Помогай им сохранять надежду.
Священник поклонился — низко, по-старинному.
— Не пожалеешь, сын мой. Я сделаю все, что в моих силах.
Они еще стояли во дворе, когда прибежал запыхавшийся Борвин.
— Господин! Опять пришли люди.
— Кто опять?
— Больные. Из приграничных к нам деревень. Молятся Аурелиану, и просят тебя. Просят, чтобы ты и их исцелил.
Лютиен вздохнул. Он знал, что это случится. Слухи о его даре разлетелись быстрее ветра. И теперь каждый больной, каждый клятый калека, каждый умирающий тянулся к их замку в надежде на чудо.
— Веди, — сказал он устало. — Посмотрим, что можно сделать.
У ворот действительно собралась толпа — человек пятьдесят, не меньше. Больные лежали на носилках, сидели на телегах, стояли, опираясь на костыли. Худые, изможденные, с лихорадочным блеском в глазах — они смотрели на Лютиена так, словно перед ними был сам Аурелиан.
— Господин! — закричали в толпе. — Исцели нас! Помоги нам!
Лютиен подошел к ближайшему человеку— старику с гниющей раной на ноге. Запах был страшный, но Лютиен не поморщился. Опустился на колени перед бродягой, положил руку на его гниющую рану.
— Аурелиан, — прошептал он. — Если будет на то твоя воля — помоги своему сыну, исцелится от этой заразы.
Свет полился с ладони. Теплый, золотистый, он проникал в рану, и на глазах у изумленной толпы края ее начали стягиваться. Гной исчезал, кожа розовела, затягивалась. Через минуту от раны не осталось и следа.
Старик вскрикнул — от боли, счастья, неверия. Он рухнул на колени, стремясь поцеловать руки Лютиену.
— Не стоит, — Лютиен шатаясь поднял его. — Ступай с миром старик. И помни: на все воля Аурелиана.
Он переходил от одного больного к другому. Исцелял, кого мог. Но силы были не безграничны. После десятого человека Лютиен почувствовал, что слабеет. Кровь полилась из носа рекой , закапала на камни.
— Господин, остановитесь, — Амвросий схватил его за руку. — Вы убьете себя.
— Они ждут меня, — Лютиен вытер кровь рукавом. — Я не могу их подвести...
— Можете и должны, — твердо сказал священник. — Вы нужны им живым. Если вы умрете тут от истощения, кто будет исцелять остальных?
Он повернулся к толпе.
— Люди! — крикнул он зычным, неожиданно сильным голосом. — Смотрите! Ваш спаситель отдает вам последние силы. Он готов умереть за вас. Но если он умрет — кто защитит вас от герцога? Кто поведет вас в бой? Кто будет молиться за ваши души?
Толпа затихла.
— Молю вас! Дайте ему отдохнуть, — продолжал Амвросий. — Дайте ему набраться сил. И завтра он снова будет с вами. А пока — молитесь. Молитесь Аурелиану, чтобы он укрепил своего слугу.
Люди закивали, зашептали молитвы. Кто-то помогал больным отойти, кто-то просто стоял на коленях, глядя на Лютиена с благоговением.
Амвросий подхватил Лютиена под руку и повел в замок.
— Ты не умеешь себя беречь, — ворчал он по пути. — Это плохо. Очень плохо. Правитель, который не бережет себя, долго не живет. А твои люди останутся без пастыря.
— Я не правитель, — в который раз повторил Лютиен.
— Для них — правитель, — отрезал Амвросий. — И чем быстрее ты это поймешь, тем лучше. Ты можешь отказываться от короны, можешь разбивать венцы, но они все равно будут видеть в тебе царя. Потому что ты — их надежда. Их защита. Их меч.
Они вошли в башню, поднялись в покои. Лютиен рухнул на кровать, чувствуя, как силы покидают его.
— Ты прав, — прошептал он. — Я чувствую это. Они смотрят на меня... как на бога. А я не бог. Я просто человек.
— Знаю, — Амвросий сел рядом, положил руку ему на плечо. — Но им нужен не бог. Им нужен тот, кто поведет. Тот, кто не предаст. Тот, кто умрет за них, если понадобится. И они нашли это в тебе.
Лютиен закрыл глаза.
— Что мне делать, отец Амвросий?
— Учиться, — просто ответил священник. — Учиться каждый день. Ошибаться, падать, вставать. И никогда не забывать, кто ты есть на самом деле. Не царь, не пророк, не святой. А обычный человек.
За окном садилось солнце. Внизу, во дворе, тысячи людей готовились к ночлегу, молились, пели, плакали и смеялись. Новая жизнь начиналась в этих стенах — жизнь, где вчерашние рабы становились свободными, а вчерашние изгои — братьями.
И в центре этой новой жизни лежал он — бывший кузнец, убийца баронов и посланник бога..
Лютиен заснул, и во сне ему явился Аурелиан.
— Ты сделал правильный выбор, — сказал бог. — Власть развращает даже лучших. Но запомни: иногда отказ от власти — тоже власть. Самая опасная. Потому что люди начинают обожествлять тебя.
— Что мне делать? — спросил Лютиен.
— Будь собой, — улыбнулся Аурелиан. — Не забывай свое прошлое. Этого будет достаточно.
Лютиен проснулся от крика петуха. За окном занимался рассвет нового дня, полного забот, проблем и надежд. Он встал, умылся, надел чистую рубаху — подарок одной из женщин посада — и вышел во двор.
Тысячи людей уже ждали его.