Ночь окутала Замок Мортиса, тихая и звездная.
Люди спали где попало — во дворе, в башнях, под походными шатрами у стен. Тысячи уставших, больных, напуганных и полных надежд тел наконец-то нашли покой. Лишь дозорные бродили по стенам, вглядываясь в ночь, да кое-где пылали костры, у которых грелись самые стойкие. Они тихо молились, переговаривались и грели озябшие руки.
Лютиен не спал.
Он стоял на самой высокой башне, облокотившись на каменный парапет, и смотрел на запад. Там, за лесами и холмами, лежали земли герцога. Там собиралась армия. Там ковалась сталь, которая скоро обрушится на их головы.
— Не спится? — раздался голос за спиной.
Отец Амвросий поднялся по лестнице, тяжело дыша. Старые ноги плохо слушались, но священник упрямо карабкался каждый вечер, чтобы побыть с Лютиеном наедине.
— Думаю, — ответил Лютиен, не оборачиваясь. — О том, что будет когда войско герцога наконец дойдет до нас.
— Гадать бесполезно, — Амвросий подошел, встал рядом. — Будет то, что будет. А наше дело — быть к этому готовыми.
— Я готов, — Лютиен покачал головой. —Наверное, я просто боюсь проиграть. Мне страшно за людей, за тех, кто в меня поверил. Если я ошибусь, если проиграю — их всех убьют. До единого. Герцог не прощает бунтов.
— Значит, надо не проигрывать, — просто сказал священник. — Тысячи лет люди ищут легкие ответы. А их нет. Есть только вера и сталь. У нас есть и то и другое.
— Стали у нас мало, старик— усмехнулся Лютиен. — А веры... иногда мне кажется, что они верят не в Аурелиана, а в меня.
— Это и есть самая трудная ноша, — Амвросий вздохнул. — Быть иконой для живых людей. Они смотрят на тебя и видят не кузнеца, не мстителя, не воина. Они видят надежду. И если ты упадешь...
— Я не упаду, — перебил Лютиен. — Не имею права.
Они замолчали, глядя на звезды. Ночь была тихой, спокойной, и в этой тишине мысли текли медленно, как смола.
А потом небо взорвалось светом.
Это не было похоже ни на что, виденное ими прежде. Золотое сияние разлилось от горизонта до горизонта, заливая все вокруг ослепительным блеском. Звезды померкли, луна исчезла — остался только свет, чистый, живой, пульсирующий в такт чему-то, что чувствовалось где-то глубоко в груди.
— Что это? — прошептал Амвросий, падая на дряхлые колени.
Лютиен не ответил. Он смотрел в небо, и сердце его колотилось где-то в горле. Потому что в центре этого сияния начало проступать нечто.
Лик Аурелиана.
Огромный, неохватный, заполняющий полнеба. Золотые черты, знакомые до боли — те самые, что Лютиен видел в ночь своего воскрешения. Аурелиан смотрел на них с высоты, и взгляд его был полон такой силы и такой любви, что захотелось упасть и плакать.
По всему замку, по всему посаду, по всем окрестным полям люди просыпались и выбегали наружу. Они падали на колени, взывали к нему, плакали, тянули руки к небу. Тысячи голосов слились в едином крике:
— АУРЕЛИАН!
И бог заговорил.
Голос его не гремел с небес — он звучал внутри каждого, в самой глубине души, и в то же время был слышен всем одновременно.
— Дети мои, — произнес Аурелиан, и от этого голоса дрожали камни и замирали сердца. — Слушайте меня. Слушайте и запоминайте.
Лютиен чувствовал, как слезы текут по щекам, но не мог их остановить.
— Враг идет, — продолжал бог. — Тьма поднимается с запада. Две тысячи мечей, закованных в сталь, движутся к вашим стенам. Они несут смерть, пожары и цепи. Они хотят стереть вас с лица земли за то, что вы осмелились поднять голову.
По толпе прошел ропот. Кто-то вскрикнул от страха.
— Но знайте, — голос Аурелиана стал тверже, — число не значит ничего. Что такое две тысячи мечей против истинной веры? Что такое сталь против правды? Что такое страх смерти против света в душе?
Люди замерли, ловя каждое слово.
— Я не обещаю вам легкой победы, — продолжал бог. — Многие из вас погибнут. Многие потеряют близких. Многие увидят, как рушатся стены и горит все, что они строили. Но если вы устоите — если не дрогнете, не предадите, не отступите — вы построите мир, где ваши дети не будут плакать по ночам.
Голос его зазвучал громче, наполняясь силой, от которой, казалось, сам воздух начинал светиться.
— Не бойтесь численности врага. Не бойтесь их доспехов и мечей. Бойтесь только одного — потерять веру друг в друга. Потому что пока вы вместе — вы непобедимы. Пока вы держитесь друг за друга — никакая тьма не сможет поглотит вас.
Амвросий рыдал, прижавшись лбом к камням башни. Внизу, во дворе, люди обнимались, молились, клялись друг другу в верности.
— Я с вами, — голос Аурелиана стал тише, но не потерял силы. — Всегда. В каждом ударе вашего сердца. В каждом вздохе ваших детей. В каждом колосе, что вырастет на этой земле.
Лик в небе начал меркнуть, но голос звучал:
— Помните эту ночь. Помните этот свет. И когда враг подступит к стенам — вспомните, что вы не просто мясо для нашей войны. Вы — мои дети. Вы — свет, который никакая тьма никогда не сможет погасить.
Золотое сияние схлопнулось в одну точку и исчезло.
Ночь снова стала обычной — звездной, тихой, спокойной. Но люди еще долго стояли на коленях, не в силах пошевелиться. Слишком многое изменилось в их душах за эти несколько минут.
Амвросий поднялся, шатаясь. Посмотрел на Лютиена — тот стоял, все еще глядя в небо, и слезы текли по его лицу.
— Ты видел это? — прошептал священник.
— Видел, все видели— ответил Лютиен.
— Две тысячи, — Амвросий покачал головой. — Он сказал — две тысячи. Против нашего сборища.
— Он сказал — число не значит ничего, — напомнил Лютиен.
— Легко говорить, когда ты бог, — усмехнулся старик. — А нам умирать.
— Нам побеждать, — поправил Лютиен твердо. — Или умирать, но так, чтобы это привело нас к победе. Другого нам не дано.
Внизу, во дворе, народ уже не молился — он пел. Гимны, сложенные тут же, на ходу, прославляющие Аурелиана и его свет. Люди обнимались, смеялись, плакали, и в глазах их больше не было страха.
Лютиен смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тепло. Аурелиан сделал то, чего сам он сделать не мог — дал им силу. Не магическую, не чудесную — настоящую, ту, что идет из глубины души.
— Продолжаем готовиться, — сказал он. — Нужно основательно налечь на обучение войска. У нас мало времени, но если бог с нами — мы все успеем.
— Если бог с нами, — повторил Амвросий, глядя в небо, где еще дрожало слабое золотистое марево.
Внизу, во дворе, народ расходился медленно, нехотя. Люди никак не могли успокоиться — слишком велико было потрясение. Группами и поодиночке они возвращались к кострам, к шатрам, к стенам, но то и дело останавливались, вглядываясь в небо, словно надеясь увидеть чудо снова.
У одних костров затянули молитву, у других — песню. Где-то плакали, где-то смеялись, где-то просто сидели молча, глядя на звезды, которые казались теперь совсем иными — ближе, роднее, словно сам Аурелиан смотрел на них с каждой звезды.
— Пойду к людям, — сказал Лютиен, делая шаг к лестнице. — Они захотят увидеть меня.
— Иди, — кивнул Амвросий. — Но помни: теперь они будут ждать от тебя еще больше. Ты говорил, что боишься, что они верят в тебя, а не в бога. После этой ночи вера в тебя станет еще сильнее.
— Лютиен остановился на мгновение. — Но я не могу спрятаться. Не имею права.
Он спустился во двор, и люди сразу заметили его. Они потянулись к нему, окружили плотным кольцом, но не теснили, не давили — просто стояли рядом, касались одежды, смотрели в глаза.
— Господин, — сказала пожилая женщина с младенцем на руках. — Вы видели? Это же был сам Аурелиан!
— Лютиен улыбнулся.
— Мы пойдем за тобой, — подал голос мужчина в рваной рубахе, с заживающей раной на щеке. — Куда скажешь, туда и пойдем.
— Не за мной, — Лютиен покачал головой. — Друг за другом. Я такой же, как вы. Я буду в первом ряду, когда придет враг. Но побеждать мы будем все вместе — или не будем вовсе.
Он обошел двор, говорил с людьми, успокаивал страшащихся, ободрял раненых. Где-то смеялся, где-то плакал вместе с ними, где-то просто молча стоял, глядя в глаза. К рассвету усталость взяла свое, и он вернулся в башню, чтобы поспать хотя бы пару часов.
Но сон не шел. Перед глазами стоял золотой лик, звучал голос, и сердце колотилось где-то в горле.
— Аурелиан, — прошептал Лютиен в темноту. — Я сделаю все, что смогу. Только дай мне сил не подвести их.
Ответа не было. Но в груди разлилось тепло.
За пятьдесят лиг к западу от Замка Мортиса ночь была обычной — темной, прохладной, с редкими звездами, проглядывающими сквозь облака. Лагерь Черного Ворона раскинулся на пологом холме, окруженный дозорами и рогатками. Две тысячи человек спали в палатках, готовясь к завтрашнему маршу.
Первым заметил свечение молодой дозорный по имени Курт.
Он стоял на своем посту, вглядываясь в темноту, когда краем глаза уловил движение на востоке. Обернувшись, он замер с открытым ртом: небо там наливалось багровым светом, словно кто-то огромный раздувал гигантские угли.
— Тревога... — прошептал он, но голос не слушался. — ТРЕВОГА!
Рог захлебнулся жалким всхлипом — Курт выронил его, когда свет хлынул волной, заливая все вокруг кровавым заревом. В этом свете деревья казались черными скелетами, трава — пожухлой, а лица выбегающих из палаток солдат — мертвенно-бледными.
А потом в небе проступил лик.
Он был огромен — заполнял полгоризонта, смотрел прямо на лагерь горящими алыми глазами. Рот его был оскален, словно в безмолвном крике, а может, в проклятии. От этого лица веяло такой древней, такой первобытной злобой, что у многих подкосились ноги.
— ДЕМОН! — заорал кто-то.
— ПРОКЛЯТЬЕ!
— НА НАС НАПАЛИ!
Паника началась мгновенно и охватила лагерь, как лесной пожар. Люди выскакивали из палаток, натыкались друг на друга, падали, топтали упавших. Крики ужаса смешивались с лязгом оружия, которое роняли впопыхах. Кони в загонах бились, ржали, рвали привязи.
В эпицентре этого хаоса оказались палатки центральной части лагеря. Именно там, где сгрудилось больше всего народу, началась давка. Люди напирали со всех сторон, пытаясь вырваться из кровавого марева, не видя ничего, кроме этого страшного лика в небе. Те, кто падал, уже не могли подняться — их затаптывали насмерть десятки ног.
— К выходу! Все к выходу! — орал кто-то, но его голос тонул в общем реве.
Десятки, потом сотни людей ломились через лагерь, сметая палатки, опрокидывая котлы с похлебкой, давя все на своем пути. Командиры пытались остановить их, но безуспешно — их сбивали с ног, затоптывали вместе с остальными.
Семьдесят, восемьдесят, девяносто... раздавленных насмерть в этой кровавой давке. Еще полсотни раненых — переломанные руки, ноги, ребра, пробитые головы.
Черный Ворон вылетел из своего шатра, когда паника была в самом разгаре. Он успел заметить, как несколько десятков человек, обезумев от страха, ломанулись к коновязям. Через минуту они уже скакали прочь, бросив оружие, бросив товарищей, бросив всё.
— ДЕЗЕРТИРЫ! — заорал он, но его никто не слышал.
Тогда Ворон поступил единственно возможным способом. Он выхватил меч и начал прорубаться сквозь толпу к центру лагеря, где стоял его шатер. Там, на шесте, висел рог — огромный, боевой, чей звук перекрывал любой шум.
Он успел.
Три долгих, низких гудка перекрыли даже крики ужаса. Солдаты замерли на мгновение — и этого мгновения хватило, чтобы Клык, Шрам и другие командиры начали наводить порядок.
— ВСЕМ СТОЯТЬ! — орал Клык, раздавая оплеухи направо и налево. — КТО ПОБЕЖИТ — ЛИЧНО ТОМУ ГОРЛО ПЕРЕРЕЖУ!
— СТРОЙСЯ! — надрывался Шрам. — ПО ПОЛКОВЫМ ЗНАМЕНАМ!
Постепенно, очень медленно, паника начала спадать. Люди останавливались, оглядывались, видели командиров с обнаженными мечами — и замирали. Страх перед Вороном и его командирами оказался сильнее страха перед небесным знамением.
Когда последние отблески кровавого зарева исчезли с неба, в лагере воцарилась звенящая тишина. Ее нарушали только стоны раненых да всхлипывания самых слабых.
— Считайте потери, — приказал Ворон ледяным голосом.
К утру картина была ужасающей.
Восемьдесят три человека погибли в давке — раздавлены, затоптаны, задушены в этой безумной толчее. Еще пятьдесят шесть получили увечья разной степени тяжести. Двадцать семь дезертиров бежали в ночь, прихватив лошадей.
— Двадцать семь, — повторил Ворон, глядя на Шрама. — Это все?
— Не уверен, может, еще десяток дезертиров наберется.
— Найти всех. Живыми.
Погоня вернулась к полудню. Девятнадцать дезертиров были пойманы в ближайших лесах, еще трое оказали сопротивление и были убиты на месте. Пятерых так и не нашли — ушли далеко, растворились.
— Поставьте их на колени перед строем, — приказал Ворон.
Вся армия была выстроена на плацу. Две тысячи человек, многие с перевязанными ранами, с синяками, с затравленными глазами, стояли, глядя на помост, где возвышался их командир. Рядом с ним на коленях стояли девятнадцать дезертиров — грязные, оборванные, с лицами, искаженными страхом.
— Посмотрите на них, — голос Ворона разнесся над затихшим лагерем. —Посмотрите на этих тварей, которые побоялись какого-то света в небе и бросили своих товарищей.
Он прошелся вдоль строя, глядя в глаза солдатам.
— Мы идем на войну. На настоящую войну, где враг умеет пугать. Где он будет показывать вам фокусы, кривляться, изображать из себя бога. И если вы будете дрыгаться при каждом таком случае — вы все передохнете. Как эти несчастные.
Он указал на груды тел, еще не убранные — восемьдесят три мертвеца лежали в стороне, накрытые плащами.
— Они погибли не от вражеского меча и не от стрелы. Они погибли от страха. Вы растоптали их, как скот. И это мои солдаты? Это армия Черного Ворона?
Тишина стала абсолютной.
— Закон военного времени гласит: дезертирство карается смертью, — Ворон обнажил меч. — Эти девятнадцать умрут сейчас. Чтобы остальные запомнили: лучше умереть в бою, чем быть казненным как собака.
Меч опускался девятнадцать раз. Девятнадцать голов покатились по земле, заливая ее кровью. Солдаты смотрели, не смея отвести взгляд.
Но Ворон не закончил.
— А теперь — те, кто выжил в этой сраной панике, — рявкнул он. — Кто орал громче всех? Кто бежал первым? Кто сбивал с ног товарищей?
Сыч, отвечавший за порядок, вышел вперед со списком.
— Сто пятьдесят три человека, командир. Те, кого опознали зачинщиками паники.
— Сто пятьдесят три, — Ворон усмехнулся. — Много. Очень много. Вывести их перед строем!
Сто пятьдесят три человека вытолкали перед строем. Они стояли, понурив головы, зная, что их ждет.
— Вы не дезертиры, — сказал Ворон. — Вы просто трусы. Но трусы в моей армии не нужны. Однако убивать вас всех — много чести. Вы пойдете в бой первыми.
Он обвел взглядом строй.
— С сегодняшнего дня эти сто пятьдесят три бойца переведены в штрафной батальон. Они пойдут в атаку в первом ряду. У них не будет щитов, не будет доспехов — только мечи. Если выживут в трех боях — вернутся в строй. Если нет...
Он не закончил, но все поняли.
Каждый из них получит двадцать плетей, — добавил Ворон. — Пусть запомнят, что паника в моем войске, недопустима.
Экзекуция длилась до вечера. Сто пятьдесят три человека получили свои плети — кто выдержал молча, кто орал, кто потерял сознание. Их перевязывали, бросали в отдельные палатки — и начинали со следующим.
К закату лагерь затих. Солдаты сидели у костров, не решаясь говорить громко. Слишком много смертей за один день. Слишком много крови. И все из-за какого-то света в небе.
Ворон сидел в своем шатре, глядя на карту. Шрам и Клык стояли рядом, не решаясь нарушить молчание.
— Командир, — наконец осмелился Шрам. — Люди сильно напуганы. Это знамение... может оно что-то значит. Может, стоит...
— Стоит что? — Ворон резко поднял голову. — Повернуть назад? Молиться? Сдаться этому свиноёбу?
— Я не о том. Может, стоит подождать, усилить войско...
— Времени нет, — отрезал Ворон. — Герцог ждет. И этот... пророк... с каждым днем становится сильнее. Если мы дадим ему время, он соберет еще больше крестьян...
Он встал, подошел к выходу из шатра, посмотрел на запад, где за горизонтом лежала цель.
— Завтра выступаем на рассвете. Удвоить дозоры. Любого, кто заговорит о знамениях — в штрафной батальон. Любого, кто попытается бежать — казнить на месте без суда.
— Слушаюсь, — козырнули командиры.
Когда командиры вышли, Ворон остался один. Он смотрел на карту, на красную точку, обозначающую замок Мортиса, и в голове его крутились мысли, которых он не позволял себе раньше.
Что это было колдовство? Или этот кузнец действительно говорит с богами?
— Нет, — прошептал он. — Богов не существует. Есть только сталь и моя воля.
Он задул свечу и лег спать. Завтра предстоял долгий марш.