Рассвет застал Лютиена на коленях.
Он молился с того момента, как первые солнечные лучи коснулись горизонта. Не просил силы, ведь чувствовал её в себе с избытком. Не искал защиты, зная, что Аурелиан его не оставит. Он просил лишь одного: мудрости. Мудрости, чтобы вести этих людей, уберечь их от напрасной гибели, сделать так, чтобы их жертва, если понадобится, стала семенем для чего-то великого.
— Ты слышишь меня? — прошептал он, прижимаясь лбом к холодной земле. — Я не полководец и не проповедник. Я всего лишь кузнец, умевший лишь раздувать меха и носить уголь. Почему ты избрал меня? Почему не кого-то более достойного?
Ответа не было. Но в груди разливалось тихое, ровное тепло — знак, что бог рядом. Этим приходилось довольствоваться.
Когда Лютиен покинул избу, солнце уже поднялось над лесом, заливая окрестности золотистым светом. В этом свете он увидел их: людей, собравшихся на меже. Но теперь их стало гораздо больше. Мужчины с мотыгами и топорами, женщины с серпами, старики с клюками, подростки с вилами или просто увесистыми палками — все они стояли там.
— Тридцать два, — раздался голос справа. Лютиен обернулся и увидел старика — своего вчерашнего хозяина. Тот стоял, опираясь на посох, и смотрел на собравшихся с гордостью и болью. — Я посчитал. Тридцать два человека. И еще бабы, которые сказали, что пойдут сзади, подбирать раненых. И дети, которые будут таскать воду.
— Тридцать два, — повторил Лютиен. — Против нескольких десятков баронских головорезов. Против стен. Против арбалетов.
— Старик кивнул. — И один из посланников бога. Счет не в нашу пользу, но... Знаешь, парень, я жил в страхе шестьдесят лет. Шестьдесят лет я гнул спину, терпел побои, видел, как у меня забирают детей. А сегодня впервые я не боюсь. Даже они не боятся. Ты дал нам силу. Не отнимай ее.
Лютиен взглянул на старика. Его выцветшие глаза, морщины, прорезавшие лицо, словно русла высохших рек, напомнили ему, что пути назад нет. Даже если бы он попытался отступить, эти люди не отпустят. Они верили ему. Они пошли за ним. Теперь он в ответе за каждого из них.
— Как тебя зовут? — спросил он.
— Мартин, — старик усмехнулся беззубым ртом. — Мартин-кривой. Прозвище такое, потому что левый глаз еще в молодости выбили. Баронские люди, конечно. Кто ж еще.
Лютиен кивнул и шагнул к толпе.
Люди расступились, давая ему дорогу к центру. Он поднялся на небольшой холм, чтобы все могли его видеть, и поднял руку. Молчание наступило мгновенно — даже дети перестали плакать.
— Вы знаете, зачем мы идем, — сказал Лютиен, его голос звучал громко и ясно, словно дар Аурелиана, о котором он даже не догадывался. — Мы не грабители и не убийцы. Мы идем за справедливостью. Барон Вальдер забыл, что есть сила выше его жадности. Он забыл, что мы люди, а не скот. Мы ему об этом напомним.
— А если он не послушает? — выкрикнул кто-то в толпе.
— Тогда мы войдем силой, — сказал Лютиен, его голос стал жестким. — Потому что у нас нет другого способа достучаться до тех, кто потерял связь с людьми.
— Но как мы войдем? — спросила женщина с младенцем — та самая, что вчера боялась за жизнь детей. — У них стены, у них ворота дубовые, обитые железом...
— Не знаю, — честно ответил Лютиен. — Я не знаю, как мы войдем. Но я знаю, что бог, который вырастил колос на моей ладони, не оставит нас. И я знаю, что если суждено умереть сегодня — я умру стоя, с мечом в руках, глядя в глаза врагу. А вы?
Толпа загудела. Кто-то выкрикивал слова одобрения, кто-то крестился, кто-то просто смотрел на Лютиена с таким выражением, словно перед ними стоял не человек, а живое божество.
— Веди нас, посланник! — закричал Мартин, потрясая посохом. — Веди, мы за тобой!
— Веди! Веди! — подхватили остальные.
Лютиен кивнул, развернулся и зашагал к замку.
Тридцать два человека двинулись за ним.
Дорога до замка заняла около часа.
Они шагали через поля, и крестьяне, прервавшие работу, бросали мотыги и присоединялись к процессии. Некоторые, заметив толпу, убегали в дома, запирали двери. Но большинство — очень многие — выходили навстречу. Они всматривались в лица, останавливались на клейме на виске Лютиена и, словно завороженные, шли за процессией.
К тому времени, как процессия подошла к посаду, их было уже под пятьдесят.
Посад встретил их настороженной тишиной. Лавки закрылись, ставни захлопнулись, собаки зашлись лаем. Люди выглядывали из щелей, провожали странную процессию испуганными глазами, но никто не вышел, никто не остановил.
Посреди посада, на небольшой площади перед воротами замка, Лютиен остановился.
Замок возвышался над ними, мрачный и неприступный. Серые стены, сложенные из грубого камня, достигали шести метров в высоту и поросли мхом. Огромные дубовые ворота, обитые железными полосами, имели калитку для пешеходов. Над воротами виднелась бойница с жерлом баллисты. На стенах стояли стражники, человек десять, с арбалетами наготове.
Лютиен поднял руку, и отряд замер.
— Барон Вальдер! — громко крикнул он. — Выходи! Поговорим!
Его голос эхом разнесся по стенам, вызвав смех защитников.
— Чего надо, смерд? — крикнул сверху стражник в рогатом шлеме. — Проваливай, пока стрелу в брюхо не получил!
— Я пришел говорить от имени тех, кого вы грабили и убивали, — Лютиен не повышал голоса, но каждое слово было слышно так отчетливо, словно он стоял рядом. — От имени сожженных деревень. От имени замученных крестьян. От имени бога, который устал смотреть на ваши зверства.
Смех на стенах стих. Стражники переглянулись. Кто-то побежал внутрь — видимо, докладывать начальству.
— Ты кто такой? — крикнул тот же стражник, но в голосе его уже не было насмешки, только настороженность.
— Меня зовут Лютиен. Я посланник Аурелиана, Бога Забытого Света. И я требую, чтобы барон вышел и немедленно ответил за свои преступления.
— Бога? — стражник сплюнул вниз. — Богов нет, парень. Иди проспись.
Лютиен шагнул вперед, и толпа за его спиной колыхнулась, готовая двинуться следом.
— Стоять! — рявкнул стражник. — Еще шаг — и я буду стрелять!
— Стреляй, — Лютиен развел руки в стороны, открывая грудь. — Я не боюсь твоих стрел. Меня хранит тот, кто сильнее любого барона.
Наступила тишина. Напряженная, звенящая, готовая лопнуть в любой момент. Люди за спиной Лютиена затаили дыхание. На стенах стражники переглядывались, не зная, что делать.
И в эту секунду Лютиен увидел его.
На стене, в проеме между зубцами, появилась фигура. Коренастая, широкая, в богатом плаще, подбитом мехом. Лицо — красное, обрюзгшее, с маленькими злыми глазками и тонкими, брезгливо поджатыми губами. Барон Вальдер собственной персоной.
— Что за шум? — прохрипел он, вглядываясь вниз. — Какие еще боги? Какие посланники? Это что, сброд собрался?
— Господин барон, — стражник почтительно склонил голову. — Тут пришел проповедник, говорит, что от бога. Привел с собой крестьян.
Барон посмотрел на Лютиена, на его меч, на клеймо, на толпу за спиной — и расхохотался. Хохот был неприятным, лающим, полным презрения.
— Бог, говоришь? — проорал он. — А где ж твой бог был, когда я твою мать... да впрочем, неважно. Слушай сюда, проповедник. Убирайся, пока цел. Я даю тебе минуту. Не уйдешь — прикажу стрелять.
— Я не уйду, — спокойно ответил Лютиен. — Я пришел говорить о справедливости.
— О справедливости? — барон усмехнулся. — Справедливость — это когда сильный решает за всех. А слабый подчиняется. Ты слабый. Прими это.
— Я не слабый, — Лютиен положил руку на рукоять Иммариуса. — За мной бог.
Барон перестал смеяться. Глаза его сузились, превратившись в две щелочки.
— Стреляйте, — сказал он коротко. — В голову. Хочу посмотреть, как ему поможет бог .
Лютиен увидел, как стражник в рогатом шлеме вскидывает арбалет, как ложится на ложе, как целится. Увидел — и не шевельнулся. Стоял, глядя прямо в черное отверстие ствола, и чувствовал, как внутри разгорается свет.
— Аурелиан, — прошептал он. — Свет в моей тьме. Услышь меня.
Щелчок тетивы.
Удар.
Мир взорвался болью — чудовищной, ослепляющей, разрывающей сознание на части. Лютиен почувствовал, как что-то горячее и острое входит в лоб, пробивает кость, вгрызается в мозг. Тело дернулось назад, ноги оторвались от земли, руки взметнулись в стороны...
Но он не упал.
Каким-то невероятным усилием воли, каким-то чудом, о котором он сам не подозревал, Лютиен удержал равновесие. Ноги его подкосились, но он выпрямил их, вдавил в землю, заставил стоять. Голова запрокинулась назад, руки повисли плетьми, но он стоял.
Толпа за его спиной ахнула. Кто-то закричал, кто-то упал на колени, кто-то бросился было к нему, но остановился, завороженный зрелищем.
На стенах замка стало тихо. Даже барон замер, открыв рот.
Лютиен стоял. Перед глазами у него плыла тьма, но сквозь эту тьму пробивался свет — золотистый, теплый, знакомый. Он чувствовал, как болт торчит из его лба — холодный, чужеродный, не принадлежащий ему. Чувствовал, как кровь заливает лицо, течет по щекам, капает на грудь.
И чувствовал, как внутри пульсирует сила Аурелиана.
Медленно, очень медленно, Лютиен поднял руку. Пальцы нащупали древко болта, сомкнулись на нем. Дернули.
Боль вспыхнула с новой силой, но он не закричал. Он выдернул болт — длинный, тяжелый, с окровавленным наконечником — и поднял его над головой, показывая всем.
— Вот, — сказал он, и голос его, хриплый и страшный, разнесся над площадью. — Вот ваше оружие. Вот ваша сила. Смотрите.
Он разжал пальцы, и болт упал в пыль.
А рана на его лбу — глубокая, рваная, смертельная — начала затягиваться. Прямо на глазах у десятков людей, замерших в оцепенении. Кровь остановилась, края раны сомкнулись, кожа порозовела и стала чистой, словно никакого болта никогда не было. Только тонкий белый шрам остался на память, да и тот быстро побледнел и исчез под золотистым сиянием, исходящим от клейма.
Тишина.
А потом толпа взорвалась.
— ЧУДО! — заорал Мартин, падая на колени. — ОН БОЖИЙ ПОСЛАННИК! ОН НЕУБИВАЕМ!
— ЧУДО! ЧУДО! — подхватили остальные, и площадь заполнилась криками, плачем, молитвами. Люди падали ниц, тянули руки к Лютиену, крестились и били поклоны.
На стенах замка царило замешательство. Стражники пятились, роняли арбалеты, крестились сами — те, кто помнил старые обряды. Батон Вальдер стоял белый как мел, вцепившись в каменный зубец, и смотрел вниз с выражением такого ужаса, словно увидел саму смерть.
А Лютиен стоял посреди площади, залитый кровью, с золотым клеймом на виске, и смотрел прямо на барона.
— Я пришел за тобой, Вальдер, — сказал он негромко, но ветер донес его слова до самого верха. — Выходи. Или я войду сам.
Ворота замка не открылись. Но Лютиен знал: это только начало.
На стенах замка воцарился хаос.
Лютиен видел, как стражники мечутся по зубчатым стенам, как сталкиваются плечами, как тыкают друг в друга пальцами, указывая вниз — на него, стоящего посреди площади с зажившей раной на лбу. Крики толпы за спиной смешивались с руганью наверху, и в этом гаме тонули отдельные голоса, но общее настроение читалось без слов: страх.
Барон Вальдер стоял у того же зубца, вцепившись в камень так, что побелели костяшки. Лицо его, еще минуту назад багровое от злости, теперь напоминало старую простыню — серое, обвисшее, с трясущимися губами. Он что-то кричал своим людям, размахивал руками, но те словно не слышали — смотрели только вниз, на "неубиваемого", и в глазах их плескался тот самый липкий ужас, который Лютиен уже видел однажды — в глазах разбойников перед смертью.
— Стреляйте! — донесся до него визгливый крик барона. — Стреляйте все разом! Он не может быть бессмертным! Это фокус! Это обман!
Несколько арбалетчиков, повинуясь приказу, вскинули оружие. Лютиен видел, как трясутся их руки, как прыгают прицелы, как нервно подергиваются пальцы на спусковых крючках. Он стоял неподвижно, глядя прямо на них, и внутри него росло странное, пугающее спокойствие. Он знал, что болты не убьют его. Знал так же четко, как знал, что солнце встает на востоке. Аурелиан дал ему это знание вместе с исцелением.
— Не бойтесь! — крикнул он стражникам, и голос его, усиленный тишиной, накрывшей площадь, прозвучал на удивление мирно. — Я пришел не за вами! Я пришел за ним!
Он указал рукой на барона.
— Вы такие же, как эти люди за моей спиной! — продолжал Лютиен. — Вас тоже унижали, вы тоже гнули спину перед тем, кто считает себя выше других! Он купил вас за горсть серебра, за право носить меч и бить беззащитных! Но защитит ли он вас сейчас? Придет ли на помощь, когда рухнут стены?
Стражники замерли. Кто-то опустил арбалет, кто-то, наоборот, вцепился в него мертвой хваткой. На стенах повисла тишина — тяжелая, как намокшее знамя.
— Заткнитесь! — заорал барон, выхватывая меч. — Не слушайте его! Это ересь! Это дьявольщина! Стреляйте, или я прикажу вздернуть каждого из вас на воротах!
В этот момент раздался щелчок.
Один из стражников выстрелил, и болт со свистом прорезал воздух, нацелившись прямо в грудь Лютиену. Но в последний момент рука стрелка дрогнула, ветер изменил траекторию или, возможно, вмешался сам бог — болт пролетел мимо плеча и вонзился в землю у ног Мартина.
Старик даже не вздрогнул. Взяв болт, он взглянул на него, потом перевёл взгляд на стену и сплюнул под ноги.
— Промахнулся, — сказал он громко. Толпа ответила нервными, истеричными смешками.
— Сдавайтесь! — крикнул кто-то из крестьян. — Бог с нами!
— Сдавайтесь! — подхватили остальные.
На стенах началось брожение. Двое стражников у дальнего края стены, молодые парни, совсем еще мальчишки, переглянулись и попятились к лестнице, ведущей внутрь двора. Третий, постарше, попытался их остановить, схватил за плечо, но получил локтем в лицо и отлетел к стене.
— Стоять! — заорал барон, заметив движение. — Куда?! Я всех перевешаю!
Но его уже никто не слушал. Страх перед "неубиваемым" оказался сильнее страха перед бароном. По лестнице загрохотали сапоги — несколько стражников спешно покидали стену, скрываясь во внутреннем дворе.
— Трусы! — взвизгнул барон, заметался вдоль стены. — Держать строй! Держать, я сказал!
Он подбежал к ближайшему арбалетчику, все еще стоящему с опущенным оружием, и с размаху ударил его кулаком в ухо. Стражник покачнулся, но устоял. В глазах его вспыхнула злость — та самая, загнанная глубоко внутрь, которую Лютиен видел у каждого крестьянина, прежде чем они решились идти за ним.
— Стреляй, падаль! — барон ткнул мечом в сторону площади. — Стреляй, или я тебя сам прикончу!
Стражник медленно поднял арбалет. Прицелился. Лютиен смотрел прямо в черный глаз болта и не двигался.
Стражник выстрелил.
Болт ушел в небо, даже близко не задев цель.
— Руки дрожат, господин барон, — сказал стражник с нехорошей усмешкой и бросил разряженный арбалет к ногам Вальдера. — Стреляйте сами, если вы такой храбрый.
Барон замахнулся мечом, но стражник уже отступил, смешиваясь с другими. На стене осталось не больше десятка человек — самых преданных или самых запуганных. Они жались друг к другу, выставив перед собой копья, и смотрели вниз с выражением обреченных.
— Ворота! — вдруг закричал кто-то из толпы. — Ворота открываются!
Лютиен резко обернулся. Тяжелые дубовые створки, обитые железом, медленно расходились в стороны. В узкой щели показались две фигуры — те самые молодые стражники, что первыми покинули стену. Они налегали на створки, толкая их изнутри, и лица у них были белые как мел.
Когда створки разошлись достаточно, чтобы пропустить человека, оба парня вышли вперед и рухнули на колени прямо в пыль, выронив межи.
— Не убивай! — закричал один, ломающимся юношеским голосом. — Мы не хотели! Они нас заставили! Мы только год как в страже, нам землю обещали, а дали только пинки да баланду!
— Мы ворота открыли! — подхватил второй, стуча лбом оземь. — Пощади, господин! Мы за тебя! За бога твоего!
Лютиен шагнул к ним, но не успел сделать и трех шагов.
Толпа взревела.
Она хлынула вперед, как вода, прорвавшая плотину. Пятьдесят, шестьдесят, может, больше человек — мужчины, женщины, даже подростки — рванули к распахнутым воротам, и двое коленопреклоненных стражников оказались у них на пути.
— Предатели! — заорал кто-то. — Они наших убивали!
— Это они деревню жгли! — подхватил другой.
— Рви их!
Лютиен рванулся вперед, пытаясь остановить безумие, но было поздно. Толпа смела парней, как морская волна смеет песочные замки. Крики, хруст, брызги крови — и через минуту все было кончено. Два тела, растерзанные, разорванные на куски, лежали у порога замка, а толпа, обезумев от запаха крови и близкой победы, хлынула внутрь.
— Стойте! — закричал Лютиен, но его голос потонул в реве. — Остановитесь! Не так!
Он побежал за ними, влетел в ворота и оказался во внутреннем дворе.
Картина открылась страшная и величественная одновременно.
Замок горел.
Не весь — пока только хозяйственные постройки у стен. Кто-то из крестьян опрокинул факел в сене, кто-то поджег дровяной сарай, и пламя уже лизало стены, разгораясь с каждой секундой. Дым поднимался к небу черным столбом, и в этом дыму метались фигуры — стражники, пытающиеся спастись, слуги, выбегающие из дверей, крестьяне с топорами и вилами, гоняющиеся за каждым, кто носил баронские цвета.
— Во имя Аурелиана, остановитесь! — Лютиен попытался перехватить бегущего мужика с окровавленным топором. — Не убивайте беззащитных!
— Беззащитных? — мужик остановился, глядя на него безумными глазами. — А мою дочь они пожалели, когда в город забрали? А жену мою, когда она заступиться пыталась? Нет, господин посланник! Теперь наша очередь!
И он побежал дальше, к группе стражников, отбивающихся у конюшни.
Лютиен схватился за голову. Это было не то. Совсем не то. Аурелиан говорил о справедливости, о защите слабых, о наказании виновных. Но эти люди убивали всех подряд — виновных и невиновных, стражников и поваров, конюхов и прислугу. Кровь лилась рекой, и остановить это безумие, похоже, было невозможно.
— Господин! — раздался голос рядом. Лютиен обернулся и увидел Мартина. Старик держался за бок, тяжело дышал, но глаза его горели. — Господин, там барон! Он в башню побежал! С ним человек пять!
— Где?
— Вон та дверь! — Мартин указал на массивную дубовую дверь в основании центральной башни. — Они закрылись изнутри!
Лютиен рванул к башне. Дверь действительно была заперта — тяжелый засов, наверное, опущен с той стороны. Он ударил в нее плечом — бесполезно. Ударил мечом — Иммариус вошел в дерево, как в масло, но дверь была слишком толстой, чтобы просто разрубить ее.
— Отойди! — крикнул кто-то сзади.
Лютиен отскочил, и в дверь врезалось бревно — тяжелое, вывороченное из какой-то постройки. Его тащили человек десять крестьян, и с каждым ударом дуб содрогался, но держался.
— Еще! — заорали они. — Бей!
С третьего удара дверь поддалась. Засов вылетел с мясом, створки распахнулись, и внутрь хлынула толпа.
Лютиен бежал первым.
Внутри башни пахло сыростью и страхом. Узкая винтовая лестница уходила вверх, в темноту. Где-то наверху слышались крики, топот ног, лязг металла. Лютиен взлетел по ступеням, перепрыгивая через три сразу, и выскочил на площадку второго этажа.
Здесь была зала — не очень большая, с длинным столом посредине и гобеленами на стенах. У дальней стены, прижавшись спиной к камину, стоял барон Вальдер. В руках у него был меч — хороший, дорогой, с позолоченной рукоятью. Рядом с ним — четверо оставшихся стражников. Они были бледны, но оружие держали крепко.
Перед ними, в пяти шагах, замерла толпа крестьян. Человек двадцать, с топорами, вилами, просто с дубинами. Они тяжело дышали, глаза их горели, и Лютиен видел: еще секунда — и они бросятся. Разорвут барона так же, как разорвали стражников у ворот.
— Стоять! — рявкнул Лютиен, выходя вперед и расталкивая толпу. — Никому не двигаться!
Крестьяне замерли, узнав его голос.
Лютиен подошел к барону. Остановился в трех шагах, глядя ему прямо в глаза.
— Ты, — сказал он тихо. — Ты вырезал мою деревню. Ты убил моего учителя. Ты убил сотни невинных людей.
Барон побелел еще сильнее, но меча не опустил.
— Это война, — прохрипел он. — Все так делают.
— Все так делают, — повторил Лютиен. — Значит, и с тобой поступят так же?
Он поднял Иммариус, и барон вжался в камин, выставив перед собой клинок.
— Пощади! — взвизгнул он. — Я заплачу! У меня золото, много золота! Возьми все, только оставь жизнь!
Лютиен посмотрел на него. На этого жалкого, трясущегося человека, который еще час назад чувствовал себя властелином мира. Который отдавал приказы жечь деревни и вешать стариков. Который считал себя вправе решать, кому жить, а кому умирать.
Он шагнул вперед, и барон вжался в каменный пол, закрывая голову руками.
— Аурелиан, — тихо произнес Лютиен, — прими эту душу. Может, там, в темноте, она научится чему-то, чему не научилась при жизни.
Иммариус описал короткую дугу.
Голова барона Вальдера отделилась от тела, покатилась по камням, оставляя темный след, и замерла у самого края стены, глядя пустыми глазами в заходящее солнце.
Внизу, во дворе, стало тихо. А потом тишину взорвал рев — дикий, торжествующий, полный освобождения. Крестьяне кричали, обнимались, плакали, падали на колени и молились — кто Аурелиану, кто просто небу, кто тем богам, которых вспомнили в этот миг.
Лютиен стоял на стене, глядя на тело поверженного врага, и не чувствовал ничего. Пустота. Только усталость и тихий голос внутри: «Ты сделал то, что должен».
Он повернулся, чтобы уйти, и увидел его.
Тот самый стражник, что бросил арбалет к ногам барона и отказался стрелять, стоял внизу, у подножия лестницы, и смотрел на Лютиена. В руках у него не было оружия, голова была непокрыта, а в глазах — странная смесь страха, надежды и чего-то еще, чему Лютиен не мог подобрать названия.
Лютиен спустился по лестнице и подошел к стражнику. Тот замер, не сводя глаз с Лютиена.
— Ты не выстрелил, — спокойно сказал Лютиен. — Почему?
Стражник сглотнул, его кадык дернулся на худой шее.
— Я… я не знаю, господин. Просто… рука не поднялась. Вы говорили правду. Я это чувствовал.
— Как твое имя?
— Грегор, господин. Грегор из Пустошей.
— Давно служишь барону?
—Три года. Мать продала меня за долги, когда мне исполнилось пятнадцать.
Лютиен посмотрел ему в глаза. Истинный Взор, дар Аурелиана, включился сам собой — и Лютиен увидел. Увидел мальчишку, которого мать толкает в ворота замка, вырывая из своей руки. Увидел годы унижений, побоев, голода. Увидел, как этот человек ни разу не участвовал в карательных походах — его оставляли на стенах, потому что считали слишком слабым, слишком тщедушным. Увидел, как сегодня, когда барон приказал стрелять, внутри Грегора что-то переломилось — и он бросил арбалет, выбирая правду вместо страха.
— Ты свободен, — сказал Лютиен.
Грегор вздрогнул, не веря.
— Что?
— Ты свободен, — повторил Лютиен. — Иди куда хочешь. Делай что хочешь. Ты мне ничего не должен.
— Но... — Грегор оглянулся на толпу, на горящий замок, на тела стражников, которых уже добивали во дворе. — Куда мне идти? У меня ничего нет. Мать умерла в прошлом году. Дома нет. Если я уйду — меня убьют в первом же лесу.
Лютиен молчал, глядя на него.
— Возьми меня с собой, господин, — внезапно выпалил Грегор и упал на колени. — Буду служить тебе, как служил барону, но честно. Я видел чудо. Видел, как затянулась твоя рана на лбу. Знаю, что бог с тобой. Возьми меня — буду твоим мечом, щитом, слугой. Чем только пожелаешь.
Лютиен долго смотрел на него. Затем перевел взгляд на толпу: на Мартина, уже командующего тушением пожара; на женщин, собирающих детей; на освобожденных стражников, робко жавшихся по углам, не зная, что их ждет дальше.
— Встань, — произнес он наконец. — Будешь моим первым стражником. Но помни: мы служим не мне. Мы служим Аурелиану. Если ты когда-нибудь тронешь беззащитного, я узнаю. И не жди пощады.
— Никогда, господин, — Грегор поднялся, и в глазах его блестели слезы. — Клянусь.
Лютиен кивнул и пошел в замок — смотреть, что осталось от логова волка. За его спиной разгорался пожар, кричали люди, пахло дымом и кровью. А в груди разрасталось странное, непривычное чувство.
Он сделал это. Он победил.