Грегор ушел в замок сразу после того, как Лютиена уложили на носилки.
— Я должен быть с ним, — сказал он Борвину, и старый наемник не стал спорить. Грегор был изранен, еле держался на ногах — правая рука висела плетью, лицо залито запекшейся кровью, под глазом наливался багровый синяк. Какой из него воин? Пусть лучше присмотрит за господином.
Носилки с Лютиеном унесли в замок, и Борвин остался у моста один на один с судьбой.
Войско у него было жалкое. Тысяча крестьян, вооруженных кто чем — ржавые мечи, топоры, вилы, даже просто заостренные колья. Лишь у каждого десятого имелся хоть какой-то доспех — стеганка, кожаная куртка, редко — кольчуга. Двести всадников — но половина из них только что вернулась из кровавого рейда и годилась разве что для гарнизонной службы. Борвин отобрал сотню самых крепких, тех, кто еще держался в седле и мог махать мечом, поставил во главе с молодым, но толковым парнем по имени Лорвин.
— Слушай сюда, — Борвин говорил быстро, четко, вбивая каждое слово как гвоздь. — Вы встречаете авангард Ворона, около четырех сотен конных, может, чуть меньше. Вступаете в бой, рубитесь пару минут — и отступаете. Бежите сюда так, словно за вами сам дьявол гонится.
— Бежать? — Лорвин нахмурился. Ему это слово это было поперек горла. — Мастер Борвин, мы же воины...
— Ты воин, — жестко оборвал Борвин. — И твоя задача — следовать приказам. Замани врага в ловушку, а не геройски сложить голову. Вся конница врага должна перейти реку. Все до единого. Если они не поведутся, то мы проиграем.
— А дальше?
— А дальше мы встретим их здесь. Ты с самыми крепкими бойцами присоеденишься к нам, остальные пусть уходят в замок, если успеют. А на мост в это время полезет пехота. И когда она будет на середине...
Борвин развернул карту, ткнул пальцем в точку у центральной опоры.
— Под мостом, в тайниках, заложены бочки с маслом и порохом. Как только пехота заполнит мост — мы его подорвем. Конница останется на этом берегу без поддержки, а пехота полетит в реку.
Лорвин кивнул, но в глазах его читалось сомнение. Слишком многое зависело от точности расчетов, от удачи, от того, насколько Ворон поверит в панику.
— Делай, что сказано, — отрезал Борвин. — Других планов у нас нет.
Через три часа дозорные донесли: враг близко.
Борвин стоял на холме, вглядываясь в горизонт. Солнце уже поднялось, заливая долину холодным осенним светом. Вдалеке, у кромки леса, что-то шевельнулось. Сначала отдельные точки, потом темная масса, и вот уже из леса хлынула черная река.
Четыреста всадников Ворона вылетели на равнину как стая демонов.
Черные плащи развевались на ветру, черные доспехи поблескивали в лучах солнца, копья торчали частоколом. Конский топот доносился даже сюда, заглушая крики птиц и ветер. Они шли быстро, уверенно, зная свою силу.
Лорвин, как и приказано, выдвинулся им навстречу. Сотня против четырехста — безумие в чистом виде. Но он и не собирался драться всерьез.
Конницы столкнулись у рощи в полуверсте от моста.
Зазвенела сталь, брызнула первая кровь. Лорвин рубился в первых рядах, его меч мелькал, разя врагов. Рядом с ним упал один из его всадников — копье пробило горло, кровь хлынула фонтаном, забрызгав соседей. Но Лорвин краем глаза следил за сигналом.
Несколько минут боя — десяток павших с каждой стороны — и он махнул рукой.
— Отходим! — заорал он, разворачивая коня. — К мосту!
Его всадники, будто только и ждали этого, бросились наутек. Кто-то падал, сраженный врагами, кто-то бросал оружие, но большинство просто скакало к мосту, изображая паническое бегство. Они нахлестывали коней, кричали от ужаса — кто по-настоящему, кто-то для вида.
Вороновцы взревели от восторга.
— Держи их! — орали они. — Руби! Не уйдут, суки!
Они погнались за бегущими, нахлестывая коней, не разбирая дороги. Легкая победа вскружила им головы. Никто не заметил, как мало сопротивления оказали эти всадники. Никто не задумался, почему они бегут именно к мосту.
Лорвин летел первым, пригнувшись к шее коня. В ушах свистел ветер, позади грохотали копыта врагов, где-то справа падали свои — не все успевали уйти. Мост приближался с каждой секундой.
Копыта застучали по дереву — глухо, часто, как барабанная дробь. Лорвин пронесся над рекой, вылетел на другой берег и осадил коня, разворачиваясь. Его всадники рассыпались в стороны, освобождая место.
А враги все скакали и скакали.
Первые десятки влетели на мост, потом сотни. Мост дрожал под тяжестью коней, прогибался, скрипел, но держался. Черные всадники выплескивались на этот берег, разворачивались для атаки.
— Бей их! — орали вороновцы, бросаясь в сечу.
Борвин встретил их стеной щитов.
Крестьяне стояли плечом к плечу, вжав древки в землю, выставив острия копий. Первый ряд врагов врубился в строй — и завяз. Кони налетали на частокол, падали, подминая седоков. Сверху, из-за спин, летели камни и стрелы.
Началась кровавая каша.
Борвин рубился в первых рядах, его меч рубил всех подряд. Враг наседал, но строй пока держался. Крестьяне, вчерашние пахари, сегодня умирали как войны, никто не отступали. Их топоры и вилы находили бреши в вражеских доспехах, их колья пробивали конские груди.
— Держать строй! — орал Борвин, разрубая очередного всадника. — Не отступать!
Враг наседал. Четыреста против тысячи — казалось бы, силы равны, но конница имела преимущество в маневре. Они били с флангов, заходили с тыла, крестьяне пока держались.
А на мосту уже показалась пехота.
Тяжелые копейщики в черных доспехах, с длинными пиками, с тяжелыми щитами. Они шли ровными рядами, методично, страшно. Сотни ног топали по деревянному настилу, мост прогибался, скрипел, жаловался, но пока держался.
Борвин краем глаза следил за ними, продолжая рубиться. Враг наседал, крестьяне падали...
— Еще немного... — шептал Борвин, отбивая очередной удар. — Еще...
Пехота заполняла мост. Первые ряды уже приближались к этому берегу, сзади напирали новые. Двести, триста, четыреста человек на узком мосту, прижатые друг к другу, как сельди в бочке. Сверкали наконечники пик, покачивались черные плюмажи на шлемах.
Когда мост заполнился почти до отказа, когда первые копейщики уже ступили на твердую землю и начали строиться для удара во фланг крестьянам, Борвин рванулся назад, к берегу, где у опоры стоял человек с факелом.
— ДАВАЙ! — заорал он, перекрывая шум битвы.
Человек с факелом — молодой парень, бывший угольщик — размахнулся и бросил огонь в лужу масла, разлитую у центральной опоры.
Мгновение тишины. Казалось, даже битва замерла.
А потом земля взревела.
Взрыв разорвал раннее утро.
Огненный шар взметнулся в небо, разбрасывая во все стороны обломки досок, бревен, ошметки тел. Мост взлетел в воздух — не весь сразу, а частями, ломаясь, рассыпаясь, падая в воду. Крики сотен людей смешались с треском дерева и грохотом взрыва.
Река вздыбилась, принимая в себя живых и мертвых.
Копейщики в тяжелых доспехах тонули мгновенно, увлекаемые на дно железом. Те, кто был легче, барахтались в ледяной воде, хватаясь за обломки, топили друг друга в панике. Вода у моста стала красной.
Конница врага, оставшаяся на этом берегу, оказалась отрезанной. Без поддержки, без возможности отступить, без надежды на помощь. Крестьяне, воодушевленные взрывом, насели на них с удвоенной яростью.
— Руби их! — орал Борвин, бросаясь в самую гущу. — Никого не выпускать!
Вороновцы пытались сопротивляться, но их строй рассыпался. Кони без всадников носились по полю, топча раненых. Мечи звенели, сталкиваясь, кровь брызгала во все стороны, заливая траву, доспехи, лица.
Один из вражеских офицеров, здоровенный детина с топором, прорубался к Борвину. Старый наемник встретил его ударом, отбил топор, ответил — меч скользнул по доспеху, не причинив вреда. Детина замахнулся снова, но сбоку налетел крестьянин с вилами, всадил зубья под мышку, где доспех сходился неплотно. Офицер заорал, выронил топор и рухнул, дергаясь в агонии.
Час боя — и конница была перебита почти полностью. Лишь десятка два всадников сумели прорваться и ускакать вдоль реки. Поле перед Борвином было усеяно телами — люди, кони, перемешанные в кровавом месиве.
— ПОБЕДА! — закричал кто-то из крестьян. — МЫ ПОБЕДИЛИ!
— Рано, — оборвал Борвин, вглядываясь в дальний берег.
Там, из леса, выходили новые силы. Не конница — пехота. Стройные ряды копейщиков, еще пятьсот, а то и больше. И шли они не к мосту — его уже не существовало — а вброд, чуть выше по течению, где была старая переправа, не отмеченная на картах.
— Твою ж... — выдохнул Борвин.
Ворон действительно знал. Он предвидел засаду и заранее отправил пятьсот копейщиков в обход. Пока Борвин праздновал победу над конницей, свежая пехота уже переправлялась через реку, заходя ему в тыл.
— Перестраивайся! — заорал Борвин. — Все ко мне! В круг!
Крестьяне забегали, засуетились, пытаясь построиться. Но ничего не получалось — слишком уж они устали, рано обрадовались победе, слишком расслабились.
А копейщики уже перешли реку. Они строились на этом берегу, ровные шеренги, щиты к щитам, пики наперевес. Четкий шаг, лязг доспехов, тишина — страшная тишина перед бурей.
— СОМКНУТЬ СТРОЙ! — орал Борвин. — КОПЬЯ ВПЕРЕД!
Первый ряд копейщиков ударил.
Крестьяне побежали. Их косили десятками, как траву. Пики вонзались в незащищенные тела, пробивали стеганки, вырывали куски мяса. Крики умирающих смешались с лязгом стали и хрустом ломаемых костей.
Борвин рубился, как берсерк. Меч его поднимался и падал, пожиная кровавую жатву. Рядом с ним упал один крестьянин, второй, третий. Кровь заливала лицо, руки, доспехи.
— Стоять! — орал он. — Держать строй!
Но строй не держался. Крестьяне не умели сражаться с профессиональной пехотой. Они падали десятками, и кровь заливала берег.
Бой длился час. Потом второй.
К третьему часу от тысячного войска Борвина осталось меньше четырехсот человек. Они сбились в кучу на маленьком пятачке у самой воды, отбиваясь от наседающих со всех сторон копейщиков. Земля под ногами превратилась в кровавое месиво, трупы лежали грудами, раненые ползали между ними, моля о помощи.
Борвин оглянулся. Вокруг — море врагов. У него — жалкая горстка крестьян. Усталые, израненные, обессиленные. Кто-то плакал, кто-то молился, кто-то просто стоял, глядя перед собой пустыми глазами.
— Господи... — прошептал Борвин, падая на колени. — Аурелиан... Если ты смотришь... если ты слышишь... помоги нам. Мы твои дети. Мы верим в тебя. Не дай нам погибнуть здесь, как собакам.
Небо молчало. Только крики умирающих да лязг стали.
— АУРЕЛИАН! — заорал Борвин в отчаянии, вскинув руки к небу. — УСЛЫШЬ МЕНЯ! ЕСЛИ ТЫ СЛЫШИШЬ — ПОМОГИ! МЫ УМИРАЕМ ЗА ТЕБЯ!
И небо ответило.
Оно не просто ответило — оно разорвалось.
Прямо над головами крестьян, в пустом воздухе, кто-то огромный разрезал ножом саму ткань реальности, открылась светящаяся рана. Из нее хлынул яркий свет — ослепительный, золотисто-белый, прожигающий глаза. Боль была такой, что люди зажмурились и попадали на землю, закрывая лица руками.
А потом из раны начали вырываться фигуры на лошадях.
Одна, вторая, десять, пятьдесят.
Смотреть на них было больно даже сквозь зажмуренные веки. Они состояли из чистого света — их тела, их доспехи, их оружие. Глаза отказывались фокусироваться на них, слезились, отворачивались. Черты лиц невозможно было разобрать — там, где должно было быть лицо, пульсировало сияние, не давая рассмотреть ничего, кроме слепящей белизны.
Но доспехи... доспехи были вполне реальны. Старинные латы, какие носили рыцари еще сотни лет назад. Шлемы с забралами, которые не открывались. Плащи, развевающиеся на ветру, хотя ветра не было. И щиты — тяжелые, окованные металлом, с четкими, будто только что нарисованными гербами.
У большинства щиты были с одними и теми же тремя гербами. Борвин, щурясь от невыносимого света, разглядел их: золотой лев на черном поле — герб рода Эйнар, последний представитель которого умер сорок лет назад, не оставив наследников; серебряный сокол на синем — дом Фалькен, вымерший еще раньше, лет шестьдесят назад; и волк на зеленом — дом Вольфов, чьи земли когда-то лежали на севере, но род угас после великой чумы.
Три герба на пятьдесят воинов. Они отдали жизни за веру в разные времена, но теперь сражаются все вместе, единым строем.
Но один из них выделялся.
Он был выше остальных на полголовы, шире в плечах, и от него исходил самый яркий свет. В руках он держал не меч, как остальные, а огромный боевой топор на длинном древке — топор, сиявший золотом так, что на него невозможно было смотреть. Лезвие топора было широким, и казалось, что оно горит изнутри.
И щит его... щит его был другим.
На щите красовался герб, который Борвин знал слишком хорошо. Серебряный дракон на черном поле, изрыгающий пламя. Герб герцогов Орденов. Герб того самого дома, чьи солдаты сейчас умирали под ударами светящихся воинов.
— Боже милостивый... — прошептал Борвин, и ноги его подкосились.
Рыцарь с герцогским гербом сражался против армии герцога. Сражался на стороне тех, кого должен был уничтожать. В его фигуре чувствовалась такая мощь, такая скорбь, такая решимость, что у Борвина перехватило дыхание.
Пятьдесят светящихся фигур с наскоку обрушились на врага.
Они не сражались — они уничтожали.
Каждый взмах меча уносил десяток жизней. Копья ломались об их доспехи, стрелы отскакивали, не причиняя вреда. Светящиеся воины двигались быстрее ветра, их удары были точны и смертоносны. Они не кричали, не издавали боевых кличей — только тихий гул, похожий на пение, сопровождал каждое их движение.
Великан с топором крушил ряды врагов, как дровосек крушит сухие ветки. Топор его описывал широкие дуги, и там, где он проходил, оставались лишь рассеченные тела и лужи крови. Он не просто убивал — он прорубал просеки в рядах врага, за ним шли остальные, добивая уцелевших.
Особенно страшно было смотреть, как он расправляется с офицерами. Борвин заметил, что великан целенаправленно ищет тех, кто командует, тех кто пытается восстановить строй. Он вырывался вперед, и топор его обрушивался на командиров раньше, чем те успевали отдать приказ.
Один из вражеских капитанов, здоровенный детина с секирой, попытался принять бой. Он замахнулся, целя великану в голову — но топор светящегося перерубил секиру пополам, словно та была из гнилого дерева, и следующим ударом снес капитану голову вместе с шлемом.
Другой офицер попытался сбежать верхом на коне. Великан настиг его, и топор рассек коня вместе с всадником.
Враг кричал от ужаса, бросал оружие, бежал — но светящиеся настигали их повсюду. Они не знали усталости, не знали пощады, не знали страха.
Кровь заливала поле. Головы летели, тела разрубались на части, внутренности вываливались на траву. Враг гиб десятками, сотнями, а светящиеся все косили и косили.
Борвин заметил, что трое воинов с гербом золотого льва действуют слаженно, как единый отряд — они прикрывали друг друга, менялись, когда один уставал (если они вообще могли уставать). Воины с соколом скакали быстрее, они носились по полю, настигая бегущих. А те, что с волком, были самыми свирепыми — они врубались в самую гущу, не боясь окружения.
Великан же был везде. Он появлялся в самых опасных местах, там, где враг пытался организовать сопротивление, и одним своим присутствием обращал строй в бегство.
Два часа ада для врага. Два часа чуда для выживших.
Когда последний копейщик упал или бежал, на поле боя остались только триста израненных крестьян и пятьдесят светящихся фигур. Они стояли молча, не двигаясь, словно статуи. Свет от них разливался по полю, согревая, исцеляя, успокаивая. Раны переставали кровоточить, боль утихала, страх отпускал.
Борвин, шатаясь, подошел к ближайшему. Старый наемник протянул руку, попытался заглянуть под забрало, разглядеть лицо.
Там ничего не было. Только свет. Пульсирующий, живой, теплый. Но под этим светом Борвину почудились очертания — скула, подбородок, глазница. Или показалось?
— Кто вы? — спросил Борвин.
Фигура не ответила. Никто не ответил.
Тогда Борвин повернулся к великану. Тот стоял чуть поодаль, опустив свой огромный топор, и смотрел на запад — туда, где на холме все еще виднелась фигура Ворона. В его позе чувствовалось что-то... человеческое. Тоска? Скорбь? Обреченность?
Борвин сделал шаг к нему, но великан вдруг поднял руку — останавливая. И тогда Борвин увидел, что на топоре, прямо над лезвием, выгравирована надпись. Старинные буквы, которые он с трудом разобрал: "За правду и милосердие".
— Ты... ты из рода герцогов? — спросил Борвин. — Почему ты пришел к нам на помощь?
Великан медленно повернул голову, и его забрало шлема уставилось прямо на Борвина. На мгновение свет внутри шлема погас, и Борвин заметил глаза. Это были старые человеческие глаза, полные слез.
А потом великан, как и все остальные, запрокинул голову вверх, устремив свой слепящий лик в небо. Свет от него стал ярче, потом начал меркнуть.
Они таяли. Медленно, величественно, как утренний туман под лучами солнца. Сначала исчезли ноги, потом тела, потом руки с оружием. Последним погас свет в забралах.
Великан с топором и герцогским гербом задержался дольше всех. Он стоял, запрокинув голову, и Борвин видел, как его фигура становится прозрачной, как сквозь нее начинает просвечивать поле. В последний миг перед тем, как исчезнуть, он снова повернулся к западу, к холму, где стоял Ворон.
И Борвину показалось, что он услышал его шепот.
А потом и великан исчез.
Осталась только выжженная трава на том месте, где они стояли, да странное тепло в груди, напоминавшее о чуде. Борвин опустился на колени и перекрестился. Он не знал, кем был этот воин — может, одним из предков герцога, может, наследник, когда-то погибший в междоусобной войне...
Но одно Борвин знал точно: этот воин сражался сейчас против своих потомков, против своей крови, против того дома, которому когда-то принадлежал.
Борвин обернулся на запад. Вдалеке, на холме, он увидел темную фигуру на коне. Даже отсюда, с такого расстояния, Борвин чувствовал его взгляд. Холодный, спокойный, ненавидящий.
Ворон смотрел на поле боя, на это место, где только что стояли светящиеся воины. Лицо его было чернее тучи. Рядом с ним маячили остатки его армии — не больше восьмисот человек.
— Что это было, командир? — спросил кто-то из офицеров, указывая на поле.
Ворон долго молчал. Потом сплюнул на землю.
— Не знаю. Отступаем к столице, перегруппируемся и снова сюда вернемся.
Он развернул коня и поскакал прочь. Остатки его армии потянулись следом — усталые, израненные, сломленные.
А Борвин все стоял, глядя им вслед, пока последний враг не скрылся за горизонтом.
— Мы победили, — произнес он. — Теперь возвращаемся в замок, зализывать раны.
Они побрели к замку, оставляя за спиной поле, усеянное телами. Река все еще несла трупы, вода у моста стала красной. Дым пожарищ поднимался к небу, и где-то в замке, без сознания, лежал Лютиен.
Борвин ковылял к замку и думал: что он скажет господину, когда тот очнется? Как объяснит, то что видел?