Сознание возвращалось медленно, тяжелыми толчками, словно приходилось пробиваться сквозь толщу воды.
Первым пришел запах. Странный, непривычный — пахло не гарью и кровью, как вчера, а свежестью, зеленью, чем-то цветущим и влажным. Лютиен попытался вдохнуть глубже и почувствовал, что тело слушается плохо — мышцы ныли, словно после многодневной работы в кузнице, а в голове гудело, как в пустом котле.
Вторым пришел свет. Не золотистый, божественный, а обычный, утренний — солнечные лучи пробивались сквозь щели в ставнях, рисовали на полу золотые полосы.
Третьим — звук. Множество голосов, тихое перешептывание, сдавленные вздохи, чье-то сопение. И все это — совсем рядом.
Лютиен открыл глаза.
И чуть не зажмурился снова.
Комната была полна людей. Они стояли вдоль стен, теснились в дверном проеме, даже, кажется, выглядывали из-за косяков. Лица — знакомые и не очень, крестьянские и стражницкие, старые и молодые — все смотрели на него с таким выражением, словно перед ними лежал не просто человек, а само божество.
— Очнулся! — выдохнул кто-то, и по комнате прокатился вздох облегчения.
— Господин! — Грегор протиснулся через толпу и первым оказался у постели. Лицо у него было изможденным, под глазами залегли тени, но губы тронула счастливая улыбка. — Господин, вы живы! Мы уже не надеялись... Мирра говорила, что вы очнетесь, но когда… Мы всю ночь не спали, ждали…
— Сколько времени? — голос Лютиена прозвучал хрипло, словно он неделю не пил.
— Утро, господин. Солнце только взошло. Вы спали всю ночь.
Лютиен попытался приподняться на локтях, и тут же десятки рук потянулись к нему — помочь, поддержать, подложить подушку. Он чуть не задохнулся от такого внимания.
— Я сам, — сказал он, но его уже не слушали. Кто-то взбивал подушки, кто-то поправлял одеяло, кто-то совал в руки кружку с водой.
Он сделал глоток и замер.
Вода была необыкновенной. Чистой, прохладной, сладковатой — такой воды он не пил никогда в жизни. Казалось, сам вкус жизни разливается по телу с каждым глотком.
— Что это? — спросил он, глядя на кружку.
— Вода из источника, господин, — ответил Мартин, выходя вперед. Старик светился, как начищенный медный таз. — Из того самого, что забил ночью.
— Какого источника? — не понял Лютиен.
Мартин и Грегор переглянулись. В глазах у обоих заплясали странные искорки — смесь благоговения и радости.
— Господин, — сказал Грегор осторожно, — вы не помните, что вчера было?
Лютиен наморщил лоб, пытаясь вспомнить. Вечер... двор... люди на коленях... молитва... а потом — вспышка света и пустота.
— Я помню, как начал молиться, — сказал он медленно. — А потом... потом ничего. Полная темнота.
— Это не вы молились, господин, — тихо сказал Мартин. — Это сам Аурелиан говорил вашими устами. Мы все видели. Все слышали. Свет струился с небес, и голос был... не ваш. Божественный.
Лютиен молчал, переваривая услышанное. Бог говорил его устами? Использовал его тело? От этой мысли становилось и жутко, и торжественно одновременно.
— А что за источник? — спросил он, возвращаясь к более понятному.
— А вы встаньте, господин, — Мартин хитро прищурился. — Встаньте да выйдите во двор. Сами увидите.
Грегор и еще двое мужиков помогли Лютиену подняться. Ноги дрожали, но держали. Опираясь на их плечи, он вышел из комнаты, спустился по лестнице — и замер на пороге.
Дворик замка, который он помнил залитым кровью, усеянным углями и трупами, — неузнаваемо преобразился.
Земля, еще вчера серая и вытоптанная, сейчас была покрыта ярко-зеленой травой. Она росла всюду — между камнями, вдоль стен, даже на тех местах, где вчера полыхал пожар. Мало того — трава цвела. Мелкими белыми и желтыми цветами, которых Лютиен никогда раньше не видел.
В центре двора, там, где вчера стоял он, принимая в себя божественный свет, теперь били источники. Не один — несколько. Прозрачные струи взмывали вверх и падали обратно, образуя небольшие ручейки, которые разбегались в разные стороны, исчезая в траве. Вода искрилась на солнце, и пить ее хотелось бесконечно — так и тянуло зачерпнуть ладонью.
А у стены, примыкающей к башне, стояла яблоня.
Лютиен помнил это дерево. Вчера, проходя мимо, он обратил на него внимание — старая, трухлявая, почти мертвая. Ствол был изъеден термитами, кора облезла, ветки торчали голые, без единого листочка. Такие деревья обычно срубают на дрова — и только.
Сейчас яблоня цвела.
Мощный, окрепший ствол, покрытый новой, здоровой корой, вздымался к небу. Густая листва шелестела на ветру, а среди листьев виднелись плоды — крупные, налитые, золотисто-красные яблоки, которых явно не могло быть в это время года. Они свисали гроздьями, оттягивая ветки, и пахли так, что слюнки текли.
— Это... — Лютиен не находил слов.
— Это вы, господин, — прошептала стоящая рядом женщина. Одна из тех, что вчера молилась во дворе. — Вернее, бог через вас. Когда свет ушел, мы все лежали на земле, не могли подняться. А когда поднялись — увидели это. Вся земля, где стояли ваши ноги, где ступал свет — преобразилась. Трава проросла на глазах. Источники забили из тех мест, куда ступала ваша нога. А яблоня... она просто набухла почками, зацвела и дала плоды за одну ночь. Мы не видели, как это происходило — мы молились, — но когда рассвело, увидели результат.
— Чудо, — выдохнул кто-то сзади.
— Чудо! — подхватили остальные, и в следующую секунду десятки людей вокруг Лютиена снова рухнули на колени.
— Встаньте! — сказал он почти с отчаянием. — Не надо! Я не бог, я простой человек!
— Ты носишь в себе бога, — ответил Мартин, не поднимаясь. — Ты избранный. Ты наш. И земля эта теперь священна — потому что ты ступал по ней.
Лютиен смотрел на них — на эти лица, залитые слезами, светящиеся верой, полные благодарности — и чувствовал, как внутри разрывается сердце. Он не просил этого. Он не хотел быть божеством. Он хотел просто отомстить за учителя и жить дальше.
Но Аурелиан выбрал иначе.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Я принимаю вашу веру. Но запомните: я не бог. Я только слуга. И если я для вас что-то значу — вставайте с колен. Богу не нужны рабы, ползающие в пыли. Ему нужны дети, смотрящие в небо с гордо поднятой головой.
Люди замерли. Переглянулись. И медленно, неуверенно, начали подниматься.
Первым встал Мартин. За ним — Грегор. Потом Мирра, которая все это время стояла в стороне, наблюдая. Потом остальные.
— Умные слова, — раздался голос из толпы. — Достойные настоящего вождя.
Лютиен обернулся и увидел Эльвиру. Жена барона стояла чуть поодаль, прижимая к себе дочерей, и смотрела на него с выражением, в котором смешались благодарность, уважение и что-то еще — что-то, чему он не мог подобрать названия.
— Ты тоже здесь, — сказал он.
— Теперь мы часть твоей паствы, — ответила Эльвира. — Ты спас нас вчера. Предотвратил гибель. А потом твой бог... Он принял нас. Сказал, что нет чужих. Так что мы здесь. Если позволишь.
— Позволяю, — кивнул Лютиен.
Эльвира кивнула.
— Расскажи мне все, что знаешь об этом замке, о бароне, о его делах, о его людях. Кто был с ним заодно, кто творил зло, а кто просто служил. Мы должны отделить виновных от невиновных.
— Я расскажу, — Эльвира опустила глаза. — Все расскажу.
— Хорошо, — Лютиен обвел взглядом толпу. — А теперь — всем найти дело. Замок нужно приводить в порядок. Чинить, убирать, готовить запасы. Мы здесь надолго. И нам нужно стать сильными — потому что весть о том, что пал барон Вальдер, разойдется быстро. И придут другие.
Люди зашумели, задвигались, расходясь по делам. В глазах их горел огонь — тот самый, который Лютиен уже научился узнавать. Огонь веры. Огонь надежды.
Грегор подошел ближе.
— Господин, — сказал он тихо. — А что с теми... четырьмя? Которые на женщин напали вчера?
Лютиен помрачнел. Он почти забыл о них в этом потоке чудес.
— Где они?
— В подвале сидят. Под замком. Я приказал запереть, пока вы не решите.
— Правильно сделал, — Лютиен вздохнул. — Веди.
Он сделал шаг и вдруг остановился, глядя на источники, на траву, на цветущую яблоню. Чудо. Настоящее чудо, сотворенное богом через него. И в этом чуде было нечто большее, чем просто исцеление ран или победа над врагом. Это было обещание. Обещание того, что этот мир может измениться. Что из пепла может вырасти жизнь. Что даже в самом проклятом месте может забить источник чистой воды.
— Аурелиан, — прошептал он, глядя на небо. — Я не знаю, зачем ты выбрал меня. Но я сделаю все, что смогу. Клянусь.
Небо молчало. Но в груди разлилось тепло — знакомое, успокаивающее. Бог слышал.
Лютиен развернулся и пошел к подвалу — вершить суд над теми, кто забыл, зачем они здесь.
Подвал замка встретил Лютиена сыростью и запахом страха.
Грегор шел впереди с факелом, отбрасывающим прыгающие тени на каменные стены. Ступени уходили вниз, в темноту, и с каждым шагом воздух становился тяжелее, спертее. Где-то капала вода, и этот звук ритмичным стуком отдавался в висках.
— Здесь, господин, — Грегор остановился у массивной дубовой двери, обитой ржавым железом. Отодвинул засов, толкнул створку.
Внутри было тесное помещение с земляным полом и низким потолком. В углу, на куче гнилой соломы, сидели четверо. Те самые. Рыжий, Кривой, и еще двое — братья, кажется, здоровые мужики, которые еще вчера рвались к баронским женщинам с такой звериной похотливостью, что Лютиену стало стыдно за них. За то, что они — люди. За то, что шли за ним.
Увидев Лютиена, они вскочили. Глаза забегали, руки затряслись.
— Господин! — рыжий шагнул вперед, насколько позволяли цепи. — Господин, прости нас! Бес попутал! Кровь в голову ударила! Мы ж не со зла, мы ж за тебя...
— За меня? — перебил Лютиен тихо. — Ты вчера собирался насиловать ребенка. РАДИ МЕНЯ?
— Так она ж баронская! — выкрикнул Кривой. — Она ж вражина! Её папаша наших людей...
— Ей десять лет, — голос Лютиена оставался ровным, но в нем появилась та стальная нотка, от которой у Грегора побежали мурашки по спине. — Она никого не убивала! Не приказывала сжигать деревни. Не носила при себе оружия. Она простой ребенок. А вы собирались надругаться над ней.
Мужики замолчали. Только переглядывались затравленно.
— Я привел вас сюда не для этого, — Лютиен обвел взглядом камеру. — Я привел вас, чтобы вы помогли строить новый мир. Где нет места насилию над слабыми. Где каждый отвечает за свои поступки. А вы... вы показали, что для вас нет разницы. Вы — такие же, как барон. Только без власти.
— Да что ты о себе возомнил?! — вдруг взорвался рыжий, и в глазах его блеснула злоба. — Ты кто такой? Вчерашний подмастерье, который чудом бога поймал! Мы за тобой пошли, мы рисковали, мы кровь проливали! А теперь ты нас судить собрался за каких-то баб?!
— За каких-то баб, — повторил Лютиен. — За женщин. За детей. За тех, кого вы обещали защищать, когда шли за мной.
Он шагнул вперед, и мужики невольно попятились, насколько позволяли стены.
— Я не возомнил о себе ничего, — сказал он. — Я знаю, кто я. Я кузнец. Сирота. Ученик убитого кузнеца. Но бог выбрал меня — и я принимаю этот выбор. А вы... вы выбрали тьму. Вы выбрали зло. И теперь понесете наказание.
— Какое наказание? — прошептал один из братьев, тот, что помоложе. В глазах его плескался ужас.
— Справедливое, — ответил Лютиен и повернулся к Грегору. — Выведи их во двор. Казним их при всех.
— Господин... — Грегор замялся. — Может, не при всех? Люди и так напуганы, а тут казнь...
— При всех, — отрезал Лютиен. — Чтобы каждый видел. Чтобы каждый знал: новый мир строится на справедливости. И справедливость эта будет для всех — и для бывших врагов, и для своих.
Солнце уже поднялось высоко, заливая двор замка золотистым светом. Люди работали — убирали мусор, таскали воду, чинили стены, — но когда четверых осужденных вывели на середину двора и поставили на колени, работа остановилась. Все смотрели.
Лютиен стоял напротив них, сжимая в руке Иммариус. Меч тихо светился в утренних лучах — или это отражение источников играло?
— Люди! — крикнул он, и голос его разнесся над двором. — Эти четверо шли с нами. Они рисковали жизнью вместе с нами. Они помогали брать замок. А потом, когда бой закончился, они нашли беззащитных женщин и детей и захотели надругаться над ними.
В толпе прошел ропот. Кто-то опустил глаза, кто-то, наоборот, смотрел с ненавистью на осужденных.
— Я обещал вам справедливость, — продолжал Лютиен. — И я сдержу обещание. Для всех. Для своих и чужих. Для бывших врагов и бывших друзей. Закон один.
Он подошел к рыжему, который смотрел на него с вызовом, даже сейчас не желая сдаваться.
— Ты был первым, — сказал Лютиен. — Рвался к ней, хватал за одежду. Кричал, что имеешь право. Имел?
Рыжий сплюнул на землю.
— Имел, — выдохнул он с хрипотцой. — Она — баронская тварь. Ее люди сожгли мой дом. Мою жену убили. Я имел право.
— Ты имел право защищаться, — спокойно возразил Лютиен. — Ты имел право мстить тем, кто убил. Но не ей. Не ее детям. Они не виноваты.
Он крепче сжал меч.
— Аурелиан, прими эту душу. Может быть в новом мире, она научится отличать виноватых от невиновных.
Иммариус сверкнул на солнце — и голова рыжего покатилась по траве, оставляя темный след на зеленой благословенной земле.
В толпе ахнули. Кто-то вскрикнул, кто-то закрыл лицо руками, но никто не отвернулся.
Лютиен подошел к Кривому. Тот трясся, глядя на мертвое тело, на лужу крови, которая впитывалась в траву — и трава, казалось, становилась еще ярче, еще зеленее.
— Ты, — сказал Лютиен. — Ты был вторым. Ты смеялся, когда они рвали одежду. Ты говорил: «Повеселимся». Ты это помнишь?
— Пощади, — прошептал Кривой. — Я не буду больше. Я понял. Я все понял.
— Поздно понимать, — Лютиен поднял меч. — Поздно.
Второй удар — и еще одно тело рухнуло наземь.
Братья, оставшиеся вдвоем, прижались друг к другу, дрожа так, что зубы стучали. Старший попытался что-то сказать, но из горла вырвался только нечленораздельный хрип.
— Вы шли за ними, — Лютиен остановился перед ними. — Вы не начинали, но вы не остановили. Вы могли сказать «нет». Могли отвернуться. Могли позвать на помощь. Вы предпочли смотреть и ждать своей очереди.
— Мы их не трогали! — выкрикнул младший. — Мы только смотрели! Мы не успели!
— Успели бы, — отрезал Лютиен. — Если бы я не вошел.
Иммариус опустился еще дважды.
Во дворе стало тихо. Четыре тела лежали на траве, и кровь их впитывалась в землю, удобряла ее, делала еще плодороднее. Странная мысль — но Лютиен поймал себя на ней и содрогнулся.
— Уберите их, — сказал он устало. — Закопайте этих животных за стеной. Без молитв.
Он развернулся и пошел прочь, чувствуя на спине десятки взглядов. В них было все — страх, уважение, благоговение, ужас. Он только что убил своих. Тех, кто шел за ним. Тех, кому обещал защиту. И это было правильно. И это было чудовищно.
Покои баронессы находились на втором этаже башни — те самые, куда вчера ворвались крестьяне. Сейчас дверь была прикрыта, но не заперта. Лютиен постучал.
— Войдите, — раздался тихий голос.
Он вошел.
Комната оказалась удивительно скромной для жены барона. Простая деревянная кровать, покрытая льняным покрывалом, сундук в углу, небольшой столик у окна, на котором стоял глиняный кувшин с полевыми цветами. Ни позолоты, ни бархата, ни дорогих безделушек.
Эльвира сидела у окна, глядя на двор. Услышав шаги, обернулась. Увидела Лютиена — и на лице ее мелькнуло странное выражение. Страх? Благодарность? Что-то еще?
— Господин, — она встала и сделала шаг назад, словно защищаясь.
— Я не господин, — Лютиен покачал головой. — Зови меня по имени. Лютиен.
— Лютиен, — повторила она, словно пробуя имя на вкус. — Ты... казнил их?
— Да.
Она замолчала, подошла к окну и посмотрела во двор. Там уже убирали тела и смывали кровь.
— Я слышала крики, — тихо произнесла она. — Думала, опять... но потом всё стихло. И я поняла: ты сделал это для нас.
— Лютиен мягко возразил:
— Не только для вас.
Эльвира повернулась к нему, в глазах блестели слезы, но голос звучал твердо:
— Спасибо. Ты не знаешь, что я чувствовала, когда эти мужчины... Когда я думала, что все, конец. А потом пришел ты.
Лютиен опустил взгляд:
— Я почти опоздал...
— Ты не всесилен, — перебила Эльвира. — Ты человек, даже с божественной силой. Ты сделал все, что мог и этого достаточно.
Она указала на стул у стола:
— Садись. Ты здесь не только за благодарностью. Я права?
Лютиен кивнул и сел. Эльвира опустилась напротив, сложив руки на коленях. Вблизи она оказалась моложе, чем он думал — лет тридцать, не больше. Красивая, несмотря на усталость и заплаканные глаза. Благородная кровь чувствовалась в каждом жесте — даже сейчас, в простом платье, без украшений, она держалась с достоинством королевы.
— Расскажи мне о здешних местах, — сказал Лютиен. — О баронах, о землях, о власти. Я вырос в деревне, учился ковать железо, а не разбираться в аристократии. Мне нужно знать.
Эльвира кивнула.
— Что ты хочешь узнать?
— Все. Кто правит этими землями? Кто враг, кто друг? Кому подчинялся Вальдер? Кто придет мстить за него?
Она вздохнула, собираясь с мыслями.
— Наш... бывший муж был вассалом герцога Ордена. Герцог Орден — один из трех сильнейших людей в этих землях. Ему подчиняются около двадцати баронов, включая Вальдера. Герцог живет в столице провинции, в городе Каменные Ворота. До него три дня пути на север.
— Он знал, чем занимается Вальдер?
— Знал, — в голосе Эльвиры появилась горечь. — Герцог закрывал глаза на многое, потому что Вальдер исправно платил налоги и поставлял людей в армию. Крестьяне для него — расходный материал. Пока барон не бунтует и платит — пусть делает что хочет.
— Значит, герцог придет, — констатировал Лютиен. — Не сразу, но придет. Узнает, что Вальдер мертв, что замок захвачен крестьянами — и пошлет войско.
— Обязательно, — Эльвира кивнула. — Вопрос только когда. У герцога сейчас война с соседом, бароном Черным. Может, через месяц, может, через полгода. Но придет обязательно.
— Кто еще? Соседи? Друзья Вальдера?
— Ближайший сосед — барон Мортис. Он ненавидел Вальдера, они враждовали из-за земель лет десять. Мортис не придет мстить — наоборот, может даже обрадоваться. Но он опасен по-своему. Если узнает, что замок ослаблен, может попытаться захватить.
— Значит, две угрозы, — подытожил Лютиен. — Герцог, когда освободится, и Мортис, если решит рискнуть.
— И третья, — добавила Эльвира. — Сын Вальдера. Ему двенадцать, он учится в столице, при дворе герцога. Когда вырастет — захочет вернуть отцовское.
Лютиен помрачнел.
— Значит, нам нужно готовиться. Укреплять стены, копить припасы, учить людей воевать.
— Ты поможешь мне? — спросил он. — Разбираться во всем этом?
Эльвира удивленно подняла брови.
— Ты просишь помощи у жены своего врага?
— Я прошу помощи у женщины, которая знает этот мир лучше меня, — ответил Лютиен. — И которая вчера выбрала моего бога.
Она долго смотрела на него, затем медленно кивнула.
— Ладно, я помогу, — сказала она. — Но с одним условием: мои дочери останутся в безопасности. Что бы ни случилось — ты их защитишь.
— Клянусь, — ответил Лютиен. — Клянусь Аурелианом.
За окном светило солнце, во дворе журчали новые источники, цвела яблоня, и люди начинали новую жизнь. А в скромной комнате женщина и мужчина смотрели друг на друга, заключая союз, который мог изменить судьбу этих земель.