Третью ночь подряд отец Амвросий не смыкал глаз.
Старый священник сидел в пыльной библиотеке замка Мортиса, окруженный грудами пергаментов и свитков, которые никто не открывал столетиями. Библиотека эта была странной — не той, где хранились хозяйственные записи или баронские указы. Нет, тут хранилось множество разнообразных книг и свитков! Некоторые свитки все-же привлекли его внимание, он нашел их в самом дальнем углу подвала, за ложной стеной, которую Амвросий обнаружил случайно, провалившись туда во время осмотра старых подземелий.
То, что он нашел, заставило его поседеть еще сильнее.
Древние тексты, написанные на языке, который умер задолго до того, как первые люди построили первые хижины на этих землях. Амвросий знал этот язык — в молодости, еще в семинарии, он изучал мертвые наречия, и теперь это знание окупалось сторицей.
— Отец, — Лютиен вошел без стука, замерев на пороге. — Ты опять не спал.
Амвросий поднял голову. Лицо его осунулось, глаза ввалились в череп, но в них горел тот лихорадочный огонь, который бывает у людей, прикоснувшихся к великой тайне.
— Сын мой, — голос его сел от долгого молчания. — Садись. Я должен тебе кое-что рассказать. То, что я здесь нашел... это что-то невероятное.
Лютиен сел напротив, прислонив Иммариус к столу. Меч слабо светился в полумраке.
— Этот замок, — начал Амвросий, обводя рукой стены, — построен на руинах древнего храма. Храма, посвященного Старшим.
— Старшим?
— Семерым богам, что правили этим миром в незапамятные времена. И восьмому — тому, кого они изгнали.
Амвросий развернул один из свитков, самый большой, испещренный золотыми письменами, не потускневшими за тысячелетия.
— В начале был хаос. Из хаоса родились восемь божеств. Семеро Старших и младший — Светоносный, которого мы зовем Аурелианом. Они создали мир, разделили его между собой и правили им.
— Почему младший? — спросил Лютиен.
— Потому что он родился последним. И потому что он отличался от остальных. Старшие любили величие, власть, коленопреклонение. Они строили себе небесные чертоги, воевали друг с другом за влияние, плодили чудовищ и демонов. А Светоносный... он любил людей.
Амвросий перевернул страницу.
— Здесь написано, что он спустился с небес и жил среди смертных. Учил их пахать землю, строить дома, растить детей. Он защищал слабых от сильных, и люди отвечали ему любовью. Они молились ему, строили храмы, слагали о нем легенды.
— А Старшие?
— Старшие сначала не обращали внимания. Что им какие-то муравьи, копошащиеся внизу? Но потом они заметили, что люди перестали их бояться. Что молитвы звучат не к ним, а к этому выскочке. И в них проснулась зависть.
Свиток описывал это с ужасающей подробностью. Семь великих богов — Владыка Грома, Мать Ночи, Кузнец Судеб, Пожиратель Миров, Ледяная Дева, Золотой Змей и Тишина — собрались на совет. Они говорили три дня и три ночи, и приговор был единогласен: Светоносный должен быть наказан.
— Они дали ему выбор, — продолжал Амвросий. — Отречься от людей, признать их ничтожествами и вернуться к богам в небесные чертоги. Или быть изгнанным.
— Он отказался.
— Он сказал: «Люди — мои дети. Я не оставлю их». И тогда началась война.
Лютиен видел это словно наяву. Небеса, разверзшиеся в кровавом пламени. Семеро против одного. Гром, сотрясающий миры, молнии, прожигающие небесную твердь, крики, от которых умирали звезды.
Но свиток рассказывал и другое — то, чего Лютиен не мог себе представить.
Люди не остались в стороне.
Узнав о войне на небесах, десятки тысяч смертных собрались в храмах, на площадях, на вершинах гор. Они молились — денно и нощно, не смыкая глаз, не принимая пищи. Они отдавали Светоносному свою жизненную силу, свои души, саму свою суть. Молитвы их были так сильны, что достигали небес, окутывая Аурелиана золотым сиянием, давая ему силу, которой так не хватало.
Старшие тоже имели своих почитателей — тех, кто боялся их, кто приносил кровавые жертвы, кто молился из страха. Но молитвы людей Светоносного были иными — в них была любовь. И эта любовь становилась самым мощным оружием.
Первой пала Ледяная Дева.
Она послала против людей своих ледяных големов, великанов из вечной мерзлоты, способных заморозить целые города. Тысячи смертных гибли, обращаясь в ледяные статуи, но на их место вставали новые. Они молились, и их вера превращалась в огонь, плавящий лед. Аурелиан, подпитанный этой верой, обрушился на Ледяную Деву с такой яростью, что та рассыпалась тысячью осколков, усеявших северные пустоши. Души погибших от ее чар восстали и присоединились к небесному воинству Светоносного.
Вторым пал Золотой Змей.
Он был хитрее — он наслал на людей соблазны, золото, власть, удовольствия. Многие дрогнули, многие перешли на его сторону, соблазнившись посулами легкой жизни. Но те, кто устоял, чья вера была чиста — они молились еще истовее. Их молитвы жгли Змея сильнее любого пламени. Он метался в небесах, извивался, пытаясь ужалить Аурелиана, но тот, ведомый любовью людей, нанес удар. Золотой Змей издох, обвиваясь вокруг своего убийцы, и души обманутых им, но раскаявшихся, тоже встали в строй.
Третьим пал Владыка Грома.
Он был самым могущественным из Старших, повелителем бурь и молний. Когда он обрушил свою ярость на людей, казалось, сам мир содрогнулся. Молнии выжигали целые города, ураганы сметали храмы, ливни топили поля. Но люди не отступили. Они собирались на руинах и молились. Их голоса звучали тише, их силы иссякали, но вера никогда не угасала.
Свиток описывал последнюю битву так: «И сошлись они в центре мироздания, и молнии Владыки Грома пронзали небеса, и гром его сотрясал основы мира. Но Светоносный стоял, окруженный сиянием молитв, и каждый удар молнии, направленный в него, принимали на себя души павших, что встали стеной. Тысячи их рассыпались искрами, но тысячи новых вставали на их место. И когда силы Владыки Грома иссякли, Светоносный нанес удар. И пал Владыка Грома, и грохот падения его был столь громок, что слышен был во всех мирах».
Три бога пали от руки Аурелиана. Три великих Старших, чьи имена внушали ужас смертным. И каждый раз люди платили за победу своей кровью, своими жизнями, своими душами.
Но оставшиеся четверо — Мать Ночи, Кузнец Судеб, Пожиратель Миров и Тишина — объединились для последнего удара. Они поняли, что не могут победить Светоносного в открытом бою, пока его поддерживают люди. И они выбрали иной путь.
Они разорвали ткань мироздания и швырнули Аурелиана в бездну между мирами — туда, где нет ни времени, ни пространства, ни света, ни тьмы. И запечатали проход своей кровью, создав барьер, который не могла пробить никакая молитва.
— А люди? — спросил Лютиен, хотя уже знал ответ.
— Люди остались одни, — голос Амвросия дрогнул. — Без своего бога, без защиты. Но они не сдались. Они продолжали молиться, даже зная, что молитвы не достигают цели. Они хранили веру в сердцах, передавая ее из поколения в поколение. Тысячи лет они ждали, надеялись на него верили.
— Что случилось со старшими?
— Старшие, обессиленные войной, ушли в свои чертоги и затворились там. Без почитания, без веры они слабели с каждым веком. Говорят, некоторые из них умерли — по-настоящему, окончательно. Другие впали в спячку, из которой может и не проснуться. Третьи... третьи, возможно, ждут своего часа.
Амвросий отложил свиток.
— Но Светоносный не погиб. Запертый в пустоте, лишенный света, он продолжал жить. Ждать. Надеяться. Ведь частица его силы оставалась в людях — та любовь, которую он вложил в них с самого зарождения человечества.. И в сердцах немногих верных она горела, не давая ему исчезнуть навсегда.
— И когда я позвал...
— Ты не просто позвал, сын мой. Твой крик отчаяния был столь сильным, что Аурелиан смог пробить стены, возведенные богами. Ты дал ему выход. Но ценой этого стала его сила.
Лютиен смотрел на меч, лежащий на коленях. Иммариус слабо пульсировал светом.
— Он слаб, — понял он. — Гораздо слабее, чем был. Теперь он лишь бледная тень себя прошлого.
— Он отдал свою силу людям, — кивнул Амвросий. — И теперь он нуждается в нас так же, как мы в нем. Мы — его руки на этой земле. Его глаза. Его орудия. Чем больше людей поверят в него, тем сильнее он станет. И тем больше сможет помочь нам.
За окном занимался рассвет. Внизу, во дворе, уже просыпался лагерь — тысяча четыреста человек, из которых только двести были настоящими воинами. Остальные — крестьяне с вилами, женщины, старики, дети. Те, кто поверил.
— Значит, наша вера — это оружие, — тихо сказал Лютиен. — Самое настоящее.
— Самое сильное из всех, — подтвердил Амвросий. — Потому что оно растет с каждым новым человеком, с каждой новой молитвой, с каждым ударом сердца. И когда придет час битвы, те, кто падет за веру, не исчезнут. Они встанут рядом с Аурелианом, как встали тысячи лет назад.
Лютиен поднялся. Подошел к окну, глядя на своих людей, на это море лиц, устремленных к нему с надеждой.
— Я не подведу, — сказал он. — Ни его. Ни их.
— Знаю, сын мой. Потому и рассказал.
Внизу запели утреннюю молитву. Тысячи голосов слились в едином гимне Аурелиану, и в этом звуке чувствовалась такая сила, что камни, казалось, начинали светиться.
Лютиен еще долго стоял у окна, глядя на пробуждающийся лагерь. Тысячи людей строились для утренней молитвы, их голоса сливались в едином гимне, и в этом звуке чувствовалась такая сила, что каменные стены, казалось, начинали вибрировать.
— Отец, — наконец произнес он, не оборачиваясь. — У меня есть еще один вопрос.
— Спрашивай, сын мой, — Амвросий поднялся из-за стола, подошел ближе. Старый священник держался за поясницу — долгие часы над свитками давали о себе знать.
— Ты рассказал мне о Старших. О семерых, что правили миром, и о восьмом — Аурелиане. Трое пали в той войне, четверо запечатали его в бездне. Но я хочу знать другое: есть ли еще боги? Сейчас, в наше время?
Амвросий замер. В библиотеке повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей да далекими отголосками молитвы.
— Сложный вопрос, сын мой, — ответил он после долгой паузы. — Он очень сложный.
— Ответь, как сможешь.
Священник прошел к столу, сел, жестом пригласил Лютиена последовать его примеру. Когда оба устроились на потертых деревянных стульях, Амвросий немного порывшись в куче свитков, развернул самый маленький — испещренный письменами, которые Лютиен уже начал узнавать.
— Я нашел этот свиток вчера вечером, — начал Амвросий. — И чем глубже я в него погружался, тем больше вопросов у меня возникало. Летописцы древности были людьми дотошными, они записывали не только великие события, но и слухи, предания, обрывки знаний, доставшиеся от еще более древних времен.
Он ткнул пальцем в один из абзацев.
— Вот здесь говорится о том, что у Старших были дети. Не полукровки, не смертные — настоящие боги, рожденные в золотой век, когда небесные чертоги еще сияли светом. Их называли по-разному — Младшие, Наследники, Потомство. Они уступали родителям в силе, но могуществом своим могли потрясать основы мира.
Лютиен взял свиток, всматриваясь в строки, которых не понимал, но чувствуя их важность.
— Их было много? — спросил он.
— Летописцы называют разные числа. От двенадцати до сотни. Одни рождались от союзов Старших между собой, другие — от связей с могущественными духами, третьи появились из самой сущности своих родителей. Но все они были богами. Младшими, но богами.
— И что с ними стало, когда началась война?
Амвросий развернул другой свиток, более поздний, судя по состоянию пергамента.
— Здесь сказано, что когда Старшие пошли против Светоносного, Младшие разделились. Некоторые встали на сторону родителей, другие сохранили нейтралитет, третьи... третьи исчезли. Летописец Лэнфрид пишет: «...И сказано тогда было, что многие из Потомства, страшась гнева родителей и не желая участвовать в братоубийственной войне, ушли в дальние пределы мира и сокрылись там от глаз богов и людей».
— Они спрятались, — понял Лютиен.
— Да. Спрятались, затаились, уснули. А когда война закончилась, когда Старшие исчезли, а Светоносный был запечатан — они остались. Одни остались в спячке, другие в добровольном изгнании, третьи... третьи, возможно, наблюдали за миром из тени, не вмешиваясь, не проявляя себя.
Амвросий отложил свиток и посмотрел Лютиену прямо в глаза.
— Ты спрашиваешь, есть ли сейчас боги? Я не знаю. Никто не знает. Но эти записи содержат упоминания о том, что Младшие могут быть живы. Тысячи лет — немалый срок даже для божества, но они слабее своих родителей, а значит, их жизненный цикл может быть иным. Некоторые из них, вероятно, умерли от старости или от тоски. Но другие... другие могли выжить.
— Где они? Почему не приходят? Почему позволяют миру погружаться во тьму?
— Может, спят, — пожал плечами Амвросий. — Может, ждут своего часа. Может, боятся. Представь: ты — младший бог, запертый в мире, где твои родители исчезли, где вера давно угасла, где люди научились жить без небесных покровителей. Ты слабее, чем был когда-то, и знаешь, что если обнаружишь себя — на тебя начнется охота.
— Кто может охотиться на богов?
— Темные силы, что пришли на смену Старшим. Демоны из бездны, духи хаоса, твари, порожденные самой тьмой. Мир жесток, сын мой, даже к тем, кто рожден в сиянии чертогов.
Лютиен молчал, переваривая услышанное. Слишком много новых знаний, слишком много тайн, слишком много неизвестности.
— В этих записях есть пророчества? — спросил он наконец. — О том, что будет, если Младшие проснутся?
Амвросий помрачнел. Он долго рылся в свитках, пока не нашел нужный — самый ветхий, с обгоревшими краями.
— Есть, — тихо сказал он. — И они не такие светлые, как хотелось бы.
Он развернул свиток, ткнул пальцем в строки, написанные выцветшими чернилами.
— Вот тут сказано: «Когда вернется Светоносный, зашевелятся и те, кто спал во тьме. Дети Старших почувствуют зов крови и пробудятся от векового сна. И не будет среди них единого мнения, ибо одни унаследовали любовь родителей к людям, а другие — их презрение и гнев».
— Они могут быть на стороне врага? — нахмурился Лютиен.
— Могут, — кивнул Амвросий. — Пойми, они — боги. Для них мы — муравьи, копошащиеся внизу. Некоторые из Младших действительно любили людей, как любил их Аурелиан. Но другие смотрели на смертных с высоты своего величия и видели в них лишь пыль, расходный материал, игрушки для забавы.
Он отложил свиток.
— Если эти боги пробудятся, мы не знаем, на чьей они будут стороне. Может, они присоединятся к нам. Может, уйдут во тьму. Может, решат, что и мы, и наши враги — одинаково недостойны внимания, и устроят войну на уничтожение всех.
В комнате повисла тяжелая тишина. Лютиен смотрел на древние письмена, хранящие тайны тысячелетий, и чувствовал, как мир вокруг становится сложнее, запутаннее, страшнее.
— Аурелиан знает о них? — спросил он.
— Должен знать. Они его племянники и племянницы, дети его братьев и сестер. Но захочет ли говорить с тобой об этом — другой вопрос.
— Почему он молчит об этом?
— Может, не хочет пугать тебя раньше времени. Может, сам не знает, живы ли они. Может, боится, что правда отпугнет твоих людей. Вера — хрупкая штука, сын мой. Добавь в нее слишком много страха — и она рассыплется.
Лютиен поднялся. Подошел к окну, глядя на своих людей, которые расходились после молитвы по своим делам. Тысяча четыреста смертных, вооруженных кто чем, готовящихся к битве с двухтысячной армией Ворона. И где-то там, в тени, может быть, ждут своего часа младшие боги, которые решат исход этой битвы — и многих других.
— Если они существуют, — сказал Лютиен тихо, — если они пробудятся и выберут тьму... что тогда?
— Тогда у нас будет не один враг, — так же тихо ответил Амвросий. — Тогда война станет гораздо страшнее, чем мы думали. Потому что сражаться придется не с людьми — с богами. Пусть и младшими.
Он повернулся к выходу, но на пороге остановился.
— Спасибо, отец. За правду. Какой бы горькой она ни была.
— Иди, сын мой, — Амвросий кивнул. — Иди и делай то, что должен. А я продолжу копаться в этих свитках. Может, найду еще что-нибудь полезное.
Лютиен вышел. Лестница вела вниз, к людям, к заботам, к войне. А в голове все крутились древние строки: «Дети Старших почувствуют зов крови и пробудятся от векового сна. И не будет среди них единого мнения».