⚠️ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О ЖЕСТОКИХ СЦЕНАХ⚠️
╠════════════════════════════╣
Данная глава содержит реалистичные описания массового насилия по отношению к мирным жителям, а также сцены надругательства и глумления над телами. Если вы чувствительны к подобным сценам, рекомендую пропустить эту главу или читать с большой осторожностью.
╚══════════════════════════╝
Деревня Ветреницы лежала в низине у изгиба реки — три десятка рубленых изб, крытых почерневшей соломой, длинные овины, старая мельница с облезлым колесом и маленькая часовня, где на самодельном алтаре стояла деревянная фигура Аурелиана, грубо вырезанная местным умельцем. Жители просыпались с рассветом, разводили огонь в очагах, выгоняли скотину. Обычное утро обычной деревни.
На колокольне стоял дозорный — подросток лет пятнадцати, звали его Степкой — он первым заметил пыль на западной дороге. Сначала он подумал, что это обоз или купцы. Но пыль поднималась слишком быстро, слишком густо она стояла.
— Солдаты... — прошептал он, вглядываясь. — Солдаты...
Он ударил в колокол. Один раз, второй, третий. Звук разнесся над деревней, вспугнул птиц, заставил людей выходить на улицы.
Четвертого удара не случилось.
Арбалетный болт вошел Степке точно в горло — пробил кожу, мышцы, хрящи и вышел с другой стороны, забрызгав кровью колокол и деревянные перила. Парень опрокинулся назад, перевалился через ограждение и рухнул вниз, ломая своим телом ветхие доски. Тело глухо ударилось о землю у самого крыльца, где стояла его мать с корзиной белья.
Она закричала. Но крик ее потонул в топоте сотен копыт.
Пятьсот всадников ворвались в деревню, как стая волков в овчарню, — стремительно, безжалостно и не оставляя надежды на спасение.
Черные плащи развевались за их спинами, черные доспехи поблескивали в утреннем солнце, на щитах алели вороны с окровавленными клювами — герб Черного Ворона. Они не сбавляли скорости, влетали в узкие улочки, давя тех, кто не успел убежать.
Первый дом запылал от брошенного факела — сухая солома вспыхнула мгновенно, огонь побежал по крыше, провалился внутрь. Из-за дверей выскочила женщина, прижимая к груди младенца. Она успела сделать три шага — всадник настиг ее размашистым ударом меча. Лезвие вошло под лопатку, пробило тело насквозь, вышло из груди. Женщина упала, ребенок выскользнул из мертвых рук и покатился по земле. Промчавшийся рядом всадник растоптал его, даже не заметив.
У колодца толпились люди, черпали воду, пытались заливать начинающиеся пожары. Десяток всадников врубился в толпу, и началась бойня. Мечи поднимались и опускались, поднимались и опускались. Крики, хрипы, бульканье крови. Старик с размозженной головой упал в сруб колодца, окрашивая воду алым. Мужчина средних лет получил удар по шее и рухнул, зажимая рану руками — кровь хлестала между пальцами, он дергался еще долго, пока кто-то не добил его ударом в спину.
Женщина с тремя детьми попыталась спрятаться в хлеву. Их нашли через минуту. Детей выволокли наружу за волосы, на глазах у матери каждому из них, методично перерезали горло. Последним убили младшего — лет пяти, кудрявого мальчика, в застиранной рубашонке. Мать бросилась на солдата, вцепившись зубами в шею. Ее избили древками копий, потом прижали к земле и...
Когда солдаты закончили, тело женщины осталось лежать у порога хлева, раздетое, истерзанное, с широко раскрытыми глазами.
Двое мальчишек — братья лет десяти и двенадцати — бросились к лесу. Они бежали, не разбирая дороги, через огороды, через кусты, не чувствуя, как хлещут их по лицу ветки. До спасительных деревьев оставалось метров двадцать...
Старшего настигли первым. Всадник налетел сзади без предупреждения, не сдерживая коня, и с размаху ударил мечом. Лезвие пронзило спину юноши, мгновенно перерубив позвоночник.
Младший почти достиг опушки леса — до спасительной тени деревьев оставалось всего пять метров. Он уже видел их, когда копье пронзило его между лопаток, пробив грудь насквозь, пригвоздив к земле. Мальчик попытался ползти, но не смог вырваться из хватки копья.
Всадник спешился, подошел к жертве, уперся ногой в спину и выдернул оружие. Затем он добил мальчика ударом в затылок.
У амбара собралась кучка женщин с малышами. Они сидели на земле, обнявшись, и тихо выли. Никто не бежал, не кричал — просто сидели и ждали. Солдаты окружили их, спешились. Короткая возня, визг, хрипы. Тела крестьян уложили ровными рядами, словно дрова.
Командовал отрядом Клык — здоровенный детина с выбитыми зубами, правая рука Ворона. Он сидел на коне в центре деревни, равнодушно наблюдая за резней. Когда мимо протащили обнаженное тело молодой девушки с разорванной одеждой, он даже не повел глазом.
— Не забудьте про колья, — бросил он подъехавшему десятнику. — Командир сказал — Удивить его. Не опозорьте меня парни!
Колья вбивали прямо посреди главной улицы. Толстые, заостренные бревна — каждое длиной с человеческий рост — вгоняли кувалдами в утрамбованную землю. Стук металла о дерево смешивался с треском пожаров и редкими стонами умирающих.
Старосту деревни, старого седого мужика по имени Харитон, схватили последним. Его приволокли к воротам собственного дома, бросив на землю перед ним. Двое солдат прижали руки старца к косякам, третий методично вбивал гвозди в его руки— сначала в левую ладонь, потом в правую. Кости хрустели, кровь текла по дереву. Харитон кричал так, что у солдат уши закладывало — дико, страшно, нечеловечески. Он кричал даже тогда, когда ему разорвали рубаху и начали вспарывать живот. Кричал, пока не потерял сознание.
— Живучий, гад, — хмыкнул один из палачей.
Крышу подожгли факелом. Сухая солома занялась огнем мгновенно, пламя побежало вниз, лизало уже лицо Харитона, волосы, кожу. Он очнулся от боли и закричал снова — коротко, отчаянно, пока не потерял сознание от дыма.
На въезде в деревню, у дороги, поставили самый высокий кол. Вокруг него поставили еще колья. На один насадили женщину с младенцем — ребенка сверху, мать снизу. Кровь малыша капала на голову матери, стекала по лицу, застывала в волосах. На другой — старика с размозженной головой, приколотили прямо за череп. На третий — двух девочек-подростков, насаженных на один кол, спина к спине.
На перекладине колодца повесили двух девочек. Тела методично раскачивались от ветра, стучались головами о сруб.
В часовне устроили особое зрелище. Деревянную фигуру Аурелиана выбросили в грязь, а на алтаре разложили тела детей — ровными рядами, словно на параде.
Солдаты работали быстро и молча. Ни смеха, ни шуток — только деловитое усердие мясников на бойне. Клык наблюдал, изредка поправляя:
— Этого левее. Чтоб с дороги видно было.
— Бабу ту переверни, пусть мордой к замку пророка смотрит.
— Мальца на самый высокий кол. Пусть побудет дозорным,— хохотнул Клык.
Через два часа деревня Ветреницы перестала существовать.
Сгорели все тридцать домов — только печные трубы торчали из черных развалин. Мельница рухнула, объятая пламенем, увлекая за собой остатки колеса. Хлева догорали вместе со скотом — запах горелого мяса смешивался с вонью паленой шерсти. Колодец засыпали трупами.
Вдоль дороги, ведущей к замку Лютиена на востоке, выстроились колья. Всего пятьдесят три столба. На каждом — тело. Мужчины, женщины и дети, все смешаны, в странных, неестественных позах. На их лицах застыл ужас. Кровь покрыла колья черными потеками, лужами растеклась у их основания.
На въезде в деревню, на самом высоком шесте, прибили доску с выжженными углями буквами:
«ТАК БУДЕТ С КАЖДЫМ, КТО ПОЙДЕТ ЗА ЛЖЕПРОРОКОМ».
Клык окинул дело рук своих равнодушным взглядом.
— Уходим, — бросил он.
Пятьсот всадников развернулись и скрылись в лесу так же быстро, как и появились. Только черный дым, трупный запах и гробовая тишина разносились над пепелищем.
Один из выживших, мальчик лет двенадцати по имени Петр, сидел в погребе под своим сгоревшим домом, зажимая рот рукой. Он слышал всё. Слышал, как умирала его мать во дворе, когда ворвались всадники. Слышал короткий, отчаянный крик сестры, пойманной у амбара. Слышал удары, хрипы, стоны, топот копыт и стук молотков, вбивающих колья.
Он сидел в темноте, в яме с картошкой, и трясся мелкой дрожью, боясь дышать. Рядом с ним, накрытый мешком, лежал его младший брат — пятилетний Васятка, которого мать успела спустить в погреб за минуту до смерти. Васятка не плакал. Он просто смотрел в темноту большими, ничего не понимающими глазами и молчал.
Когда стемнело, Петр осторожно выбрался наружу.
То, что предстало перед его глазами, не поддавалось описанию. Дома превратились в черные остовы, из которых еще вырывались языки пламени. Трупы были повсюду: на земле, на кольях, в колодце, на перекладинах. Воздух был пропитан сладковатым, тошнотворным запахом, от которого выворачивало.
Он шел между мертвыми телами, аккуратно ступая между телами, которые он не мог узнать. На воротах он нашел отца — его распяли, и лицо его превратилось в обожженный кошмар. У амбара лежала мать, обнаженная, изувеченная, с широко раскрытыми глазами. Сестра, маленькая десятилетняя Аленка, висела на перекладине колодца, ветере медленно качал ее тело.
Он не заплакал. Слез не осталось.
Потом он вспомнил про Васятку. Вернулся к погребу, вытащил брата. Взял за руку и повел прочь — на восток, туда, где, как говорили, стоит замок, где живет тот, кто обещал защиту.
Они шли всю ночь и весь следующий день. Без еды, без воды, падая и поднимаясь снова. Васятка молчал — с того самого момента, как его вытащили из погреба, он не произнес ни слова. Просто шел, держась за руку брата, и смотрел перед собой пустыми глазами.
К вечеру они добрались до места назначения. Петр рухнул у ворот, увлекая за собой брата. Стражники подхватили их, понесли во двор. Добрая женщина дала им воды, стражник укрыл плащом.
Лютиен вышел к ним, когда мальчиков положили на траву. Он опустился на колени рядом с Петром, и тот, увидев светящийся знак на виске, вдруг разомкнул губы:
— Там... — голос его сел, превратился в хрип. — Ветреницы... Все... Они всех... Маму... Папу... Аленку... — слова путались, перемешавшись с всхлипами. — Мальчик заскулил.
— Ворон, — выдохнул Лютиен. Голос его прозвучал тихо, но в этой тишине было что-то такое, от чего у Борвина, стоящего рядом, пробежал мороз по коже.
Мальчика звали Петр, его младшего брата — Васятка.
Лютиен сам отнес их в башню, в ту самую комнату, где когда-то жили дети барона Мортиса. Приказал принести теплой воды, чистую одежду, еду. Васятка не проронил ни слова с тех пор, как его вытащили из погреба — просто сидел, уставившись в одну точку, и молчал. Петр говорил, говорил без остановки, словно боялся, что если замолчит — снова увидит то, что осталось в Ветреницах.
— Они маму сначала... Она выбежала с корзиной... А Степка с колокольни упал... У него кровь так и хлестала... А потом они папу на воротах... Гвоздями... Я слышал, как он кричал...
Лютиен сидел рядом, держал мальчика за руку и слушал. Слушал все, что тот мог рассказать, не перебивая, не успокаивая. Иногда Петр замолкал, начиная мелко трястись, и тогда Лютиен просто сжимал его ладонь — и тряска прекращалась.
К ночи мальчик выговорился и уснул. Васятка так и сидел с открытыми глазами, глядя в стену.
— Бедный ребенок, — тихо сказал отец Амвросий, заходя в комнату. — Такое бывает после великих потрясений. Душа прячется так глубоко, что наружу уже не вытащить.
— Вытащим, — твердо ответил Лютиен. — Ты сможешь, старик.
Амвросий вздохнул, но спорить не стал. Присел на край кровати, погладил Васятку по голове. Тот даже не моргнул.
— Знаешь, сынок, — заговорил священник тихо, певуче. — Я расскажу тебе одну историю. Давным-давно, когда мир был молодым, жил-был мальчик, который потерял всех, кого любил...
Он говорил, и говорил, и говорил. Голос его лился, как мед, убаюкивал, успокаивал. Васятка не шевелился, но Лютиен заметил: дыхание его стало ровнее, глубже.
На следующий день Амвросий снова пришел к детям. Принес с собой старую, потрепанную книгу — единственное, что уцелело из библиотеки сгоревшего храма. И начал читать вслух.
Он читал о героях древности, о битвах и подвигах, о любви и преданности. Петр слушал, затаив дыхание. Васятка по-прежнему молчал, но теперь хотя бы поворачивал голову на голос священника.
Лютиен заходил несколько раз за день. Приносил еду, воду, просто сидел рядом. К вечеру второго дня Петр впервые улыбнулся.
— Господин, — сказал он. — А правда, что вы бога видели?
— Правда.
— А он нас защитит? От тех черных бандитов?
— Защитит, — Лютиен погладил мальчика по голове. — Мы все защитим. Я тебе обещаю.
Амвросий читал им каждый вечер. Истории сменяли одна другую — о сотворении мира, о первых людях, о великих войнах. Васятка начал реагировать — сначала просто смотрел на священника, потом начал поворачивать голову, а на пятый день вдруг спросил:
— А дальше что было?
Голос у него был хриплый, чужой, словно не ребенок говорил, а старик. Но Амвросий улыбнулся так, словно ему подарили все сокровища мира.
— А дальше, сынок, было вот что...
На седьмой день Петр уже бегал во дворе, помогал чем мог. Васятка пока держался рядом с братом, но уже разговаривал. Амвросий не отходил от них, став для мальчиков второй тенью.
Но в замке зрело другое.
Грегор ходил сам не свой. Он видел детей, слышал их рассказы, и внутри у него все кипело. Каждую ночь ему снились колья, выстроенные вдоль дороги, и он просыпался в холодном поту.
— Не могу больше сидеть, — сказал он Борвину на восьмой день. — Там люди гниют на кольях. Их даже не похоронили.
— Командир сказал ждать, — буркнул Борвин. — Значит, будем ждать.
— А если бы твою семью так? Ты бы ждал?
Борвин промолчал. Спорить было не о чем.
В ту ночь Грегору не спалось. На рассвете он собрал своих людей — около пятидесяти самых преданных и целеустремленных.
— Я поеду хоронить крестьян из Ветреницы, — сказал он им. — Кто со мной?
Никто не отказался.
Они выехали, когда солнце только показалось из-за горизонта. Никому не сказавшись, не спросив разрешения. Просто ушли.
Лютиен узнал об этом через час.
— Ушел? — переспросил он, глядя на бледного Борвина. — Самовольно?
— Увел с собой пол сотни солдат. Говорят, что поехал хоронить людей из Ветрениц.
— Дурак, — Лютиен уже натягивал доспех. — Это же ловушка. Ворон специально оставит там засаду. Ждет, когда кто-нибудь из-нас клюнет.
— Я понимаю. Но вы не можете идти за ним — это же самоубийство...
— Могу, — Лютиен застегнул последнюю пряжку. — Потому что если я не пойду — они все умрут. И Грегор, и те полсотни. А я обещал, что не брошу своих.
— Господин...
— Собирай всех, кто может держаться в седле. Мы выступаем через полчаса.
Он нашел Амвросия в комнате у мальчиков. Старый священник читал им очередную историю — о том, как Аурелиан сражался с Пожирателем Миров. Петр слушал, раскрыв рот, Васятка сидел рядом, положив голову брату на плечо.
— Отец, — Лютиен остановился на пороге. — Мне нужно идти. Грегор ушел к Ветреницам. Я должен вытащить его.
Амвросий долго молчал. Потом положил руку ему на плечо.
— Иди, сын мой. И пусть свет оберегает тебя. Я буду молится за твой успех.
— Присмотри за ними, — Лютиен кивнул на мальчиков. — Я скоро вернусь.
Он вышел.
Через полчаса отряд из двухсот всадников вылетел из ворот замка. Лютиен скакал впереди, и Иммариус в его руках горел ярче обычного.
Дорога до Ветрениц заняла несколько часов. Лютиен гнал коней, не жалея, понимая, что каждая минута промедления может стоить жизни Грегору и его людям.
Лес кончился внезапно, открыв взгляду выжженные поля. Где-то впереди уже виднелись верхушки кольев — тех самых, о которых рассказывал Петр.
А потом ветер донес звуки боя.
— Быстрее! — заорал Лютиен, пришпоривая коня.
Они вылетели на поляну перед деревней и увидели то, чего опасался Лютиен.
Отряд Грегора — человек тридцать, не больше — отбивался в овраге у самой дороги. Вокруг них кружили всадники в черных плащах — никак не меньше двух сотен. Грегоровцы стояли кругом, прикрывая раненых, и рубились отчаянно, но силы были слишком неравны.
— За мной! — Лютиен взметнул Иммариус.
Двести всадников обрушились на врага с тыла, как удар молнии.
Вороновцы не ожидали. Они были заняты добиванием загнанного в угол отряда и не выставили дозоров с восточной стороны. Первая волна конницы Лютиена смяла их строй, прежде чем они успели перестроиться.
Лютиен рубил направо и налево. Иммариус горел ослепительным светом, разя без промаха. Головы летели, кости хрустели, кровь заливала землю. Рядом с ним бились его люди — яростно, отчаянно, вкладывая в каждый удар всю боль, всю ненависть, накопленную за эти дни.
Засадный отряд Ворона дрогнул. Они не ожидали удара с тыла, не ожидали, что этот безумный пророк бросится в бой очертя голову. Кто-то попытался развернуться, кто-то побежал, кто-то, наоборот, ринулся в контратаку.
Бойня длилась не больше получаса.
Когда последний враг упал, Лютиен спешился и пошел к оврагу. Грегор сидел на земле, прислонившись спиной к камню, зажимая рану на боку. Увидев Лютиена, он опустил голову.
— Простите, господин... — прошептал он. — Я не должен был...
— Молчи, — Лютиен опустился рядом, прижал ладонь к ране. Свет полился с пальцев, останавливая кровь, стягивая края. — Живи. И больше никогда так не делай.
— Откуда вы узнали? Про засаду?
— Это же логично, сам подумай, — Лютиен поднялся, оглядывая поле боя.
Он повернулся к Борвину, который уже подсчитывал потери.
— Сколько погибло?
— Наших — десятка полтора. У Грегора — двадцать три убитых. Врагов — больше сотни. Остальные ушли в лес.
— Похороним только наших и крестьян из деревни, — приказал Лютиен.
Борвин кивнул и пошел отдавать распоряжения.
Лютиен стоял посреди поля, глядя на заходящее солнце. Первая кровь пролилась. Война началась по-настоящему.