Весть пришла на рассвете.
Герцог Орден сидел в Малом тронном зале, разбирая доклады, когда дверь распахнулась без стука. Канцлер влетел внутрь, бледный, с трясущимися руками, и рухнул на колени прямо перед столом, сбив при этом тяжелый подсвечник, который с глухим звоном покатился по каменному полу. Обычно он держался лучше — толстый, лоснящийся, с хитрыми глазками-щелочками, он умел выживать при любых правителях, меняя хозяев как перчатки. Но сейчас лицо его было серым, как у мертвеца, губы дрожали, и слова застревали в горле, не желая выходить наружу.
— Ваша светлость... — прошептал он наконец. — Там... на юге... произошло нечто... нечто чудовищное.
— Говори, — приказал герцог, откладывая пергамент и в упор глядя на своего главного советника.
Канцлер сглотнул, кадык его дернулся, и на шее вздулась жила. — Говорят, над замком еретика явились... явились они.
— Кто — они? — голос герцога стал ледяным, и в нем зазвучала та стальная нотка, перед которой трепетали даже самые знатные лорды.
— Боги, ваша светлость. Древние боги. Младшие боги, как их называют. Они выходили из тьмы, говорили с людьми, угрожали. Весь юг это видел. Мои люди... мои люди видели это своими глазами. Говорят, тьма над замком была такая, что звезды погасли. Говорят, силуэты их были выше облаков.
Герцог медленно поднялся. Лицо его, всегда спокойное и властное, вдруг исказилось — он побледнел, губы сжались в тонкую нитку, и на лбу выступила испарина. Он сделал шаг к канцлеру, потом другой, и в глазах его появилось что-то, чего приближенные не видели никогда. Страх. Настоящий, животный страх, который он привык вызывать в других, но никогда не испытывал сам.
— Ты видел это сам? — спросил он, и голос его дрогнул.
— Нет, ваша светлость, но...
— Тогда не смей нести мне эту чушь! — заорал герцог, хватая со стола тяжелую чернильницу и швыряя ее в стену. Чернила разлетелись черными брызгами, забрызгав канцлера, стены, лежащие на столе бумаги. — Богов нет! Нет никаких богов! Это все фокусы! Колдовство! Тот кузнец просто нанял магов, чтобы пугать людей! Ты сам говорил, что он колдун! Что он...
Он не договорил. Слова застряли в горле, и он схватился за грудь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он смотрел в окно, на восток, где только что вставало солнце. Там, в багровых лучах рассвета, ему почудились очертания — огромные, нечеловеческие, тянущиеся к небу. Он моргнул — и видение исчезло. Но холод, пробравший до костей, остался.
— Ваша светлость? — канцлер поднял голову, глядя на своего повелителя с плохо скрываемым ужасом.
— Убирайся, — голос герцога сел, превратился в хрип. — Все убирайтесь. Оставьте меня.
Советники вылетели из зала, как пробки из бутылки, натыкаясь друг на друга в дверях. Канцлер упал, кто-то переступил через него, не замечая. Герцог остался один. Он стоял посреди пустого зала, глядя в окно, и в голове его крутились мысли, которые он не мог остановить. Боги. Настоящие боги. Он всю жизнь считал их сказками для черни, баснями, чтобы держать крестьян в страхе и повиновении. Он учил этому сына. Он учил этому всех. А теперь они явились. Явились и встали на сторону этого кузнеца.
— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет...
Он вышел из зала. Ноги несли его в личные покои, но он не помнил, как поднимался по лестнице, как проходил коридоры. Слуги, попадавшиеся навстречу, шарахались от него, прижимаясь к стенам, но он не замечал их — он шел, не видя ничего перед собой, и только губы его беззвучно шевелились. Он заперся в своей комнате, задвинул тяжелый железный засов, задернул шторы, задул все свечи.
Там, в темноте, он просидел весь день.
Герцогиня Элинор приходила дважды. Стучала, звала, просила открыть, голос ее дрожал от тревоги. В первый раз он не ответил, сжавшись в кресле и глядя в одну точку. Во второй раз она стучала дольше, звала громче, и тогда он крикнул так, что она отшатнулась от двери и больше не подходила.
Сын, Родерик, приходил один раз. Постоял под дверью, прислушиваясь к тишине, и ушел, не решившись постучать.
Ночь спустилась на столицу, но герцог не спал. Он сидел в кресле, глядя на едва тлеющие угли камина, и вспоминал. Вспоминал все, что говорили ему в детстве о богах. Как отец, старый герцог, учил его не верить — «боги умерли, сын, или никогда не существовали, это не важно, важно только то, что мы есть, а их нет». Он вырос с этой уверенностью — богов нет, есть только сила, власть и железо. Только то, что можно взять рукой, что можно подчинить, что можно уничтожить.
Но теперь...
В полночь он почувствовал это. Сначала просто холод. Не тот, что бывает от сквозняка или от близости каменных стен — другой, глубокий, въедающийся в кости, проникающий в самую душу. Он закутался в тяжелый меховой плащ, но холод не уходил. Он шел изнутри, из груди, из живота, из самого сердца.
Потом пришел запах. Сладковатый, тошнотворный, удушливый запах разложения, который, казалось, исходил от него самого. Он поднес руку к лицу — кожа была бледна, но обычна. Однако запах становился сильнее, гуще, заполнял комнату, пропитывал одежду, волосы, легкие.
Он попытался встать, чтобы открыть окно, но тело не слушалось. Ноги приросли к креслу, руки повисли плетьми, голова откинулась на спинку. Он не мог пошевелить даже пальцем. Только глаза еще двигались — и видели, как по стенам начинают расползаться тени.
Черные, маслянистые, живые. Они стекали с потолка тяжелыми каплями, поднимались из пола, выползали из камина, где давно погас огонь. Они не просто застилали свет — они пожирали его, высасывали из комнаты все живое. Герцог хотел закричать, позвать на помощь, но голос пропал. Тени обволакивали его, липкие, холодные, чужие.
— Нет, — прошептал он одними губами. — Не надо... я не...
Тени набросились.
Он не мог кричать. Не мог сопротивляться. Они вползали в него — через нос, через рот, через глаза. Холод разливался по телу, замораживая кровь, останавливая сердце, вымораживая душу. Он чувствовал, как что-то чужое, древнее, огромное втискивается в него, выталкивая его самого, заталкивая куда-то глубоко, в самый темный угол сознания, откуда нет выхода.
«Тише, смертный» — раздался голос у него в голове. Не его голос. Чужой. Глубокий, как бездна. Низкий, как грохот падающих гор. Он звучал везде — в крови, в костях, в каждой клетке тела. — «Тише. Не сопротивляйся. Это честь для тебя — стать моим сосудом» .
— Кто ты? — мысленно закричал герцог, пытаясь вырваться, но тени держали крепко.
«Тот, кто был до вас. Тот, кто будет после. Тот, кому вы молились, когда хотели выжить. Вы звали меня по-разному — Гниющий, Первый Мертвец, Тот, Кто Ждет в Земле. Но теперь... теперь зови меня Господином Мортеусом» .
Тени сгустились, обрели плоть, и герцог почувствовал, как его тело начинает меняться. Кости сильно трещали, перестраиваясь, ломаясь и срастаясь заново. Позвоночник выгибался, ребра вдавливались внутрь, череп пульсировал, расширяясь. Кожа натягивалась, бледнела, приобретала землистый, серый оттенок — цвет мертвой плоти, пролежавшей в земле не один год. Пальцы удлинялись, ногти чернели, загибались, превращаясь в когти. Внутри, где-то в груди, что-то гнило, разлагалось, и запах этот становился невыносимым даже для него самого.
«Не бойся» — голос звучал почти ласково, но в этой ласке было что-то звериное, хищное. — «Боль скоро пройдет. А потом... потом ты поможешь мне навести порядок. В этом вашем маленьком, жалком королевстве» .
Герцог хотел ответить, но сознание его быстро угасло, проваливаясь в темноту, и последнее, что он почувствовал, — это как что-то огромное, древнее, безжалостное занимает его место, встает на его ноги, смотрит его глазами.
На третью ночь двери его комнаты распахнулись сами собой.
Стража, стоявшая у входа в герцогские покои, разбежалась, едва взглянув на то, что вышло из комнаты. Два здоровых мужика, прошедших не одну кампанию, побросали алебарды и кинулись прочь, давя друг друга в узком коридоре.
Он двигался странно — плавно, текуче, не сгибая колен, словно его несло невидимой волной. Каждый шаг его был плавным, скользящим, и пол под ним, казалось, прогибался, не в силах выдержать тяжесть того, что в нем поселилось. Глаза его были залиты чернотой — не зрачки, не радужка, а все глазное яблоко стало черным, маслянистым, как пролитая смола, и в этой черноте не было ни проблеска света, ни отражения, ни жизни. Кожа приобрела землисто-серый оттенок, натянулась на скулах так, что проступали очертания черепа, и под ней, казалось, что-то двигалось, перекатывалось, жило своей собственной жизнью. От тела исходил тяжелый, удушливый запах разложения, хотя он был жив. Или то, что в нем поселилось, было живо.
Он направился в крыло, где жила его семья.
Герцогиня Элинор услышала шаги в коридоре за час до полуночи. Она ждала мужа три дня, не смыкая глаз, и сердце ее колотилось от тревоги. Она слышала странные звуки из его покоев — треск, хруст, глухие удары, — но никто не решался подойти ближе. Когда дверь открылась, она шагнула навстречу — и замерла.
— Орден? — голос ее дрогнул, превратился в шепот. — Что с тобой дорогой? Что случилось?
Он не ответил. Он просто стоял на пороге, глядя на нее своими черными глазами, и на лице его не было никакого выражения. Ни злобы, ни радости, ни узнавания. Только пустота. Бесконечная, древняя пустота.
— Орден, ты меня слышишь? — она протянула руку, коснувшись его плеча.
Кожа под пальцами была холодной, как у мертвеца, и липкой, словно покрытой чем-то склизким. Элинор хотела отдернуть руку, но не успела.
Он ударил.
Кулак вошел ей в лицо с такой силой, что она оторвалась от пола и рухнула на спину, не успев даже вскрикнуть. Кровь хлынула из разбитого носа, заливая рот, глаза, волосы. Она лежала, глядя в потолок, и не могла понять, что произошло. В ушах звенело, перед глазами плыли круги, но сквозь них она видела, как он стоит над ней, глядя сверху вниз, и на губах его играет улыбка.
Из соседней комнаты выбежал Родерик. Шестнадцатилетний юноша, бледный, с трясущимися руками, в одной рубахе, босиком. Увидев мать на полу, залитую кровью, он рванул к ней, но на полпути замер, как вкопанный. Перед ним стояло нечто в облике отца.
— Папа? — голос мальчика сорвался на фальцет, ломаясь от ужаса. — Что ты делаешь? Что с тобой?
Герцог улыбнулся. Зубы его, всегда белые и ровные, которыми он гордился, вдруг начали крошиться прямо на глазах. Они выпадали черными осколками, падали на пол, рассыпались в прах, оставляя после себя темные, мокрые пятна. Изо рта потекла сукровица — густая, темная, с кусочками разлагающейся плоти, и запах стал еще сильнее, заполнил комнату, ударил в ноздри.
— Не бойся, сынок, — хрипло сказал он, и голос его был не его. Низкий, глубокий, с вибрацией, от которой звенело в ушах, и в нем слышался не один голос, а множество — шепоты, крики, стоны, слившиеся в единую какофонию. — Это будет быстро. Совсем быстро. Ты даже ничего не почувствуешь.
Он шагнул вперед. Родерик попытался отступить, но ноги не слушались — он просто стоял, глядя на отца, и слезы текли по его щекам. Он смотрел, как отец вынимает из рукава нож — длинный, узкий, поблескивающий в полумраке, с лезвием, покрытым какой-то черной, маслянистой жидкостью.
Нож вошел в живот легко, почти без сопротивления. Родерик охнул, схватился за рукоять, но пальцы скользнули по лезвию, рассекая кожу до кости. Кровь хлынула из разрезанных пальцев, смешиваясь с кровью из раны в животе.
Герцог повернул нож. Резко, сильно, с хрустом, вскрывая парня от груди до паха. Родерик упал на колени, пытаясь удержать внутренности, которые вываливались из разрезанного живота, теплые, скользкие, еще живые. Он хотел закричать, но из горла вырвался только хрип — булькающий, влажный, полный крови.
Элинор, лежавшая на полу, увидела это. Увидела, как ее сын падает, как кровь заливает каменные плиты, как внутренности его вываливаются на пол, пульсируя, сокращаясь, умирая. Она закричала. Крик был дикий, нечеловеческий, полный такой боли, что, казалось, сами стены содрогнулись. Она ползла к нему, оставляя кровавый след, протягивая руки, но не могла доползти.
Герцог обернулся к ней. Черные глаза его не выражали ничего. Он смотрел на жену, которая ползла к сыну, и на губах его играла улыбка.
— Ты будешь следующей, — сказал он голосом, который не был его голосом.
Придворные и вассалы сбегались на крик.
Канцлер прибежал первым — толстый, запыхавшийся, в ночном колпаке, который съехал набок. За ним — несколько лордов, капитаны стражи, слуги. Они бежали по коридорам, натыкаясь друг на друга, и влетели в покои герцогини, когда там уже все было кончено.
Родерик лежал в луже крови, лицом вниз, руки раскинуты. Его внутренности вывалились на пол, и они еще двигались, сокращались, истекая кровью. Элинор сидела у стены, обхватив голову руками, и раскачивалась из стороны в сторону. Она уже не кричала — только тихо, монотонно выла, и в этом вое было что-то звериное, нечеловеческое, что-то от раненой волчицы, потерявшей волчат.
А посреди комнаты стоял герцог. Он был залит кровью — своей и сына. Кожа с него свисала лоскутами, открывая гниющую плоть, и из-под кожи сочился гной, смешанный с кровью. Из пустых глазниц, где раньше были черные глаза, теперь сочилась какая-то темная жидкость, стекающая по щекам. Он улыбался, и беззубый рот его был страшнее любого оскала — черная дыра, из которой пахло смертью.
— Друзья, — сказал он, и голос его звучал из глубины горла, из самой гнили, из того, что там копилось веками. — Обед почти готов.
Лорды попятились. Кто-то уже побежал, кто-то упал на колени, кто-то просто стоял, глядя на это чудовище, и не мог пошевелиться. Канцлер стоял, вцепившись в косяк, и зубы его выбивали дробь.
Он щелкнул пальцами.
Три лорда, стоявших в первом ряду, разом схватились за грудь. Лица их исказились, рты раскрылись в беззвучном крике, глаза вылезли из орбит. А потом их сердца взорвались. Прямо в груди. Кровь брызнула изо рта, из глаз, из ушей, из разорванных рубах. Тела рухнули, как подкошенные, заливая пол алым, и еще несколько мгновений дергались в конвульсиях, прежде чем затихнуть.
Канцлер упал на колени первым. Его толстое тело тряслось мелкой дрожью, по щекам текли слезы, смешиваясь с кровью, забрызгавшей лицо, и он бил лбом в каменный пол, громко, часто, с каждым ударом оставляя на плитах кровавые пятна.
— Пощади, — выл он. — Пощади, Господин, я все сделаю, все, что скажешь...
За ним рухнули остальные. Капитаны стражи, лорды, даже слуги — все стояли на коленях, глядя в пол, боясь поднять глаза на то, что осталось от их герцога. Кто-то молился, кто-то плакал, кто-то просто дрожал, вжав голову в плечи.
— Хорошо, — сказал герцог голосом, в котором слышалась улыбка. — Вы понимаете свое место... — Он указал на три распростертых тела, и из пальца его вырвалась черная нить, коснувшаяся каждого мертвеца. Тела вздрогнули, дернулись — медленно поднялись и зашли в комнату герцогини.
Он прошел между коленопреклоненными, оставляя за собой следы гниющей плоти. Под ногами его каменные плиты чернели, покрывались плесенью, трескались. Он шел, и там, где он ступал, оставалась смерть.
Он остановился перед канцлером, который так и лежал, распластавшись на полу, не смея поднять головы.
— Встань, — приказал он.
Канцлер поднялся, шатаясь, не смея вытереть кровь, залившую лицо, не смея даже пошевелиться без разрешения.
Он повернулся и пошел к выходу, оставляя за собой запах смерти. У порога он остановился и не оборачиваясь произнес.
— Завтра собирайте всех. Всех, кто держит землю в этом герцогстве. Мы начинаем новую эру. Эру, в которой не будет места сомнениям. Или тем, кто сомневается.
— Да будет так, — прошептал он. — Да будет так.
Слова его подхватили другие. Шепот пополз по комнате, по коридорам, по всему дворцу, где люди, не понимая, что происходит, падали на колени и шептали вслед за канцлером.
— Да будет так. Да будет так. Да будет так.
А в тронном зале, на высоком кресле, которое когда-то принадлежало его отцу, сидел герцог. Он сидел, откинувшись на спинку, и смотрел на пустой зал черными провалами глазниц. Пальцы его, длинные, с черными ногтями, выстукивали по подлокотнику какой-то странный ритм — быстрый, дробный, похожий на сердцебиение. И губы его, гниющие, расползающиеся, шептали одно и то же слово, снова и снова, как заклинание:
— Скоро. Скоро. Скоро.
Внизу, во дворе, собирались люди. Они смотрели на окна дворца, где уже не горел свет, и в душах их зарождался страх. Страх перед тем, что поселилось в их герцоге. Страх перед тем, что грядет. Страх перед будущим, которое только начиналось.
А в покоях герцогини, среди луж крови все еще сидела Элинор, обхватив голову руками, и раскачивалась из стороны в сторону. Она уже не плакала, не выла — она просто смотрела в одну точку, туда, где еще недавно лежал ее сын, и губы ее беззвучно шевелились, повторяя одно и то же:
— Родерик... Родерик... прости меня...