Прошло несколько дней, и на улицах города заметно прибавилось людей, которым стало совсем нечего есть.
Среди бела дня на мостовых то и дело встречались упавшие от истощения прохожие, чего прежде в Бэйпине почти не случалось.
По мере того как война затягивалась, тыловое снабжение у японцев скрипело по всем швам.
Наконец, к исходу августа, так называемый Комитет управления объявил об отмене законной валюты и переходе на выпуск военных иен.
Рис, мука, батат, сахар, масло и прочие продовольственные товары попали под строгий военный контроль, а во всех лавках зерна стали торговать неким подобием муки, известным как «смешанная мука».
Название это было выбрано на редкость удачно: никто и понятия не имел, что именно намешано внутри, – возможно, этот состав каждый раз определялся чистой случайностью.
Хорошо еще, если на зубах скрипел только песок; если попадалась древесная кора – тоже удача. Кое-кто, купив пару цзиней смешанной муки, высеивал из нее целый цзинь земли, полцзиня опилок, а в остатке обнаруживал даже мышиный помет.
И все же, каким бы отвратительным ни было это варево, простолюдинам, за плечами которых стоял не один жестокий голод, оставалось лишь стиснуть зубы и проглотить его. Но на этом мучения не кончались: куда труднее приходилось потом, когда наступал черед справлять естественную нужду. Шли люди по улице с багровыми лицами и вздутыми шеями – и вовсе не от гнева, а оттого, что тужились изо всех сил.
Тем временем в полицейском посту, улучив свободную минуту, патрульные сгрудились вместе поболтать.
─ Эй, дома батат-то совсем вышел? Я вчера взял пару цзиней этой смешанной муки – мать честная, жрать это свиньи не станут!
─ Брось, не станут… а сам-то в итоге умял? Потерпи, покуда глаза не остекленеют да ноги не протянешь, тогда и мучиться этой каторгой перестанешь!
Пока они судачили, снизу подкрался Ван Сяошоу и заговорщицки позвал остальных: ─ Эй, тихо вы! Построилисьгом, марш в кабинет к начальнику – по одному заходите.
Хотя подчиненные ничего не понимали, распоряжениям Линь Цзэ они подчинялись беспрекословно: выстроившись цепочкой, они один за другим поднялись наверх.
Выходил каждый из кабинета с неподдельной радостью на лице, ссутулившись и прижимая что-то к груди.
Ван Сяошоу даже покрикивал: ─ Говорю вам, с таким начальником, как наш господин патрульный, мы всем родом на десять поколений вперед благодать снискали! Кто посмеет против него пойти – того и сам небожитель не помилует, в самую кромешную бездну улетит!
У всех на глазах блестели слезы – и ведь правду говорил!
Оказалось, Линь Цзэ не стал раздавать подчиненным ничего мудреного: каждому досталось по две крупные картофелины батата длиной в локоть.
Раньше за богатство это бы не сочли, но нынче времена иные: хоть обложись серебряными долларами, а белой муки днем с огнем не сыщешь!
Когда все разошлись – кто по домам, кто на обход, – Ван Сяошоу снова поднялся наверх.
─ Господин Линь, вы просто божество какое-то! Где вы только раздобыли столько батата?
Линь Цзэ зыркнул на него: ─ Какой еще батат? Ты от этой смешанной муки рассудком повредился, что ли?
Ван Сяошоу легонько хлопнул себя по щеке: ─ Тьфу ты, язык мой – враг мой!
Пару дней назад, когда Линь Цзэ помогал штабу военной полиции опечатывать зерновые лавки за нарушение правил торговли, свихнувшаяся Система выдала ему в награду целых две тонны батата. Съешь всё это в одиночку – до скончания веков не управишься.
Да и ни к чему Линь Цзэ такое количество. Пусть даже торговля продовольствием строго контролировалась, сколь ни закручивай гайки, а черный рынок всегда существовал.
Вон старик Лао Ма, торгующий вонтонами, и то тайком лавочку открывает; а та сучжоуская кондитерская, глядишь, через какие-то неведомые дорожки и вовсе открыта настежь.
Только вот цены там совсем другие. Раньше за пятак или гривенник ассигнациями можно было миску мясных вонтонов уплести, а теперь? Без полновесного серебряного доллара ты и на бульон не рассчитывай.
Что же до военных иен – извините, сколько ни выкладывай, ответ один: сдачи нет!
Линь Цзэ отхлебнул чаю: ─ Ступай на улицу, предупреди наших: те, кто торгует мясными лепешками, вонтонами да лепешками на углях, пусть поумерят аппетиты. Не хватало еще из-за лишнего гроша голову сложить! Мы-то смотрим на это сквозь пальцы, но если японцы увидят – мало не покажется.
Ван Сяошоу кивнул: ─ Вы истинный живой Будда! А японцы эти – истинные исчадия ада. И шкуры продажные туда же: откуда на черном рынке зерно берется? Неужто не те же крупные предатели его скупают? Если японское начальство с этого на лапу не берет, пусть мне голову оторвут и в футбол ею играют!
Линь Цзэ махнул рукой, веля ему убираться и не сыпать остротами.
Выпив еще пару чайников, он дождался полудня, заложил пистолет в кобуру и вышел на патрулирование.
Улицы и впрямь заметно опустели. Немногие богатеи решались покупать продовольствие на черном рынке, у большинства же лица отливали нездоровой желтизной. Кондитерские лавки вроде бы и работали, да только за весь день ни единого покупателя.
Завернув за угол переулка, он увидел торговца, который развернул жаровню и на сковороде-аоцзы с заунывным шипением жарил мясные лепешки.
Увидев форму, бедняга чуть не лишился чувств от страха: он уже было собрался бросить тележку и бежать, но, вглядевшись, узнал Линь Цзэ.
─ Господин Линь! А я-то думал, кто это. Напугали до смерти! Трапезничать изволите, парочку завернуть?
Линь Цзэ подошел поближе: лепешки размером с пол-ладони и толщиной в палец шкворчали в масле, испуская аппетитный дух. ─ Почем продаешь? – спросил он.
Хозяин тут же подхватил лопаткой две штуки, завернул в промасленную бумагу: ─ Для вас мои лепешки – честь оказать, неужто я с вас деньги возьму? Это же себя позорить! Попробуйте, если по вкусу придется, еще заглядывайте!—
Линь Цзэ не стал излишне церемониться, взял сверток и зашагал дальше, жуя на ходу. И надо признать, стряпня удалась на славу: мясная начинка сочная, от горячего кусочка во рту так и тает, а губы лоснятся от жира.
Не успел он пройти и десятка шагов, как сзади раздался окрик: ─ Стоять! А то стрелять буду!
Линь Цзэ инстинктивно потянулся к кобуре, но, обернувшись, понял, что кричали не ему.
Какой-то японский жандарм в сопровождении двух прихвостней-полицейских бежал прямо к лавке с лепешками.
Японец на ходу сбросил со спины карабин и вскинул его на бегу.
Увидев нацеленное на него дуло, торговец вмиг лишился сил в ногах, брякнулся на колени искинул руки высоко над головой.
Японец заладил что-то на своем птичьем языке, а шедший рядом холуй перевел: ─ Тайкунь спрашивает, где ты раздобыл муку и откуда у тебя мясо! Отвечай живо, а не то пристрелим как собаку!
Мямливший что-то торговец не смел раскрыть рта: признайся он, что купил всё на черном рынке, – верная смерть.
Жамандарм усмехнулся и дернул затвор, досылая патрон в патронник.
Тут подоспел Линь Цзэ и негромко бросил по-японски: ─ Господин начальник, здесь какое-то недоразумение!
Японец опешил – этот патрульный из местных прекрасно владел имперским языком.
Линь Цзэ почтительно согнулся в поклоне: ─ Господин начальник, клянусь, это ошибка. Этот человек жарит лепешки с высочайшего соизволения Императорской армии!
─ Нани?*
─ Самая чистая правда. Господин Миямото из Переулка Эрцяо, известный здешний купец, души не чает в этих лепешках. Он лично хлопотал перед своим старым товарищем, офицером из штаба жандармерии, чтобы торговцу разрешили встать в этом месте. Если не верите, я могу проводить вас к господину Миямото для подтверждения!
Этот жандарм был рядовым солдатом из самых низов. Перед местными халуями и простолюдинами он пыжился вовсю, но тащиться к какому-то купцу, который вполне мог оказаться дружком его прямых командиров, у него кишка была тонка.
С размаху пнув стоявшего на коленях лавочника, японец махнул рукой и зашагал дальше вместе со свитой, даже не взглянув на Линь Цзэ.
[Система: Обнаружен факт обмана ничего не подозревающего иностранца. Награда: сто цзиней батата]
Линь Цзэ рывком поднял торговца на ноги: ─ Ну вот, мало того что лепешки твои даром умял, так еще и жизнь тебе спас. И не просто спас, а дорожку проложил – торгуй теперь здесь спокойно.
Бедняга от пережитого ужаса едва держался на ногах; теперь же, чудом избегнув смерти, он разрыдался в три ручья, размазывая сопли и слезы: ─ Больше не буду! Ни за что не буду торговать!
Линь Цзэ покачал головой: ─ Бросишь – тут-то тебя и расколют! Не бойся: на днях я сам приведу сюда японца отведать лепешек. Как он их уплетёт, так сможешь торговать открыто, и ни одна собака сюда больше не сунется.