Через полчаса с лишним напольные часы пробили три.
Старшая сестра внесла большую миску лапши, младшая – миску с бульоном, а ещё зубчики чеснока, зелёный лук и подливу из яиц.
Ступая лёгкой походкой, они вошли в комнату, расставили всё на столе и придвинули стулья.
Только тогда Гу Сиюэ тихо молвила: ─ Господин, кушать подано.
Линь Цзэ кивнул, поднялся с кресла и сел за стол.
Сперва он зачерпнул две большие ложки яичной подливы, размешал с лапшой и принялся есть, закусывая чесноком.
Гу Сиюэ украдкой взглянула на него: ест с аппетитом, значит, всё в порядке. Она успокоилась и, взяв сестру за руку, вышла.
Линь Цзэ в два счёта прикончил лапшу, поставил пустую миску на стол и вышел во двор – прогуляться, обмозговать дела.
Только закурил, как видит: сёстры сидят за маленьким столиком на кухне, каждая с миской в руках, и, словно котята, потихоньку хлебают пустой бульон.
─ Я разве не велел вам тоже есть? ─ нахмурился Линь Цзэ, подходя.
Гу Жосюэ испуганно поставила миску и уставилась на сестру.
Гу Сиюэ опустила голову и прошептала: ─ Господин, белая мука нынче дорога…
Линь Цзэ затянулся. Теперь всё ясно.
Он и сам-то привык не отказывать себе ни в чём: не ел даже смесь кукурузной и пшеничной муки, не говоря уже об откровенной бурде, в которой могли попасться опилки.
Дома у него было только два сорта еды: очищенный рис и отборная мука.
То ли от щедрот лавочников, что в курсе его положения, то ли куплено через трактир в переулке.
Трактирщик тайком приторговывал на чёрном рынке, и Линь Цзэ просил его прихватывать и для него кое-что.
А для этих сестёр лучшей едой была смесь кукурузной муки с пшеничной. В обычные дни и кукурузный или гаоляновый хлебец – за счастье. Где уж им такую белоснежную муку пробовать!
Когда они в последний раз ели белые пампушки?
На Новый год, что ли?
А иные семьи и на праздник не могли позволить себе двух цзиней белой муки на пельмени, лепили из кукурузной. Да только кукурузная мука не клейкая, разваривается в кашу. Некоторые бедняки, дождавшись новогодних пельменей и видя в котле вместо них мутную кашу, вешались с горя – не редкость.
Линь Цзэ швырнул окурок на землю и придавил ногой. ─ Сказано вам – ешьте. Что за разговоры про белую муку! Моя воля – мой приказ: велю голодать – будете голодать, а велю есть – хоть кур, хоть рыбу, хоть мясо – обязаны есть. Что, только пришли, а уже перечить?
【Дзинь! Зафиксировано запугивание прекрасных дев. Награда: два платья в стиле «лолита»】
Гу Жосюэ до смерти перепугалась, как бы их не выгнали. Проста была, не речиста, но и она видела, что Линь Цзэ не такой, как все, что он – добрый человек, каких она не встречала. Уж если их отсюда погонят, совсем им будет худо.
Она в панике перевела взгляд на сестру.
─ Всё, господин, ослушаемся, ─ Гу Сиюэ встала и поклонилась. ─ Слушаемся, господин, будьте покойны. Уж коли мы в этот дом вошли, так на всю жизнь мы ваши. Как же мы ослушаемся? Язык не повернулся. Это я только про еду пожалела. А теперь что велите – есть будем, что велите – то и есть станем.
Кхе-кхе!
Линь Цзэ сделал вид, что не заметил, отмахнулся и поспешно вышел во двор.
Сначала он постучал в дверь Миядзаки.
Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук, тук!
В ответ послышалось топанье.
Дверь открыла Мэгумико, втащила Линь Цзэ внутрь и притворила дверь за его спиной.
Всё это она проделала ловко, без единого лишнего движения.
Она уложила гостя на мягкую тахту, а сама села на колени рядом и принялась массировать ему ноги.
Линь Цзэ закурил, и Мэгумико, топая, принесла пепельницу и поставила рядом.
─ Дома хорошо занималась? ─ спросил он.
─ Мэгумико всё время старалась, ─ серьёзно ответила она.
Линь Цзэ кивнул и ещё раз кивнул.
Время пролетело незаметно, за окном уже стемнело, и Линь Цзэ, посвежевший, стал прощаться.
Мэгумико, прихрамывая, проводила его до двери, не забыв напомнить: ─ Сэнсэй, в следующий раз непременно тоже учите Мэгумико!
Выйдя, Линь Цзэ направился прямо в трактир в конце переулка. Обменявшись паролем, он попросил открыть.
─ Послушай, ─ сказал он. ─ Нарежь-ка мне свиной головизны, да ещё свиных ушей, и приготовь два овощных блюда. Да, и кукурузной муки у тебя не найдётся? Отвесь десять цзиней.
Трактирщик смекнул: господин Линь, видно, пресытился жирной пищей.
И чего это он на кукурузную муку заглядывается?
Бросив серебряный доллар, Линь Цзэ забрал покупки и пошёл домой.
Позвав сестёр, он указал на мешок с мукой. ─ Тут десять цзиней кукурузной муки. Это вам на прокорм. Кончится – ещё куплю. Есть досыта за каждым приёмом пищи, ясно?
Сёстры закивали, словно цыплята, клюющие зерно.
Он велел им выложить свиную голову и уши на блюдо и нарезать пару огурцов.
Принёс графин с вином. Гу Сиюэ, смекнув, подала ему чарку и налила.
Выпив две чарки и глядя на хлопочущих сестёр, Линь Цзэ спросил: ─ Вы умеете петь под барабан?
─ Сестра лучше поёт, ─ сказала Гу Сиюэ, взглянув на младшую.
─ Спойте что-нибудь.
Гу Жосюэ заволновалась, но, ободрённая взглядом сестры, приоткрыла губы и запела:
«…
Тихонько я прикрою дверь землянки, Впущу его, чтоб ждал меня, Ван Баочуань.
Поправлю я на голове волос густых, Приглажу я заколку на висках.
Одерну я свой ватник старенький, да ладно, Отряхну я своё платье из холста.
Не для того я, старая, ряжусь, Чтоб муж, вернувшись, надо мной смеялся…»
Поначалу голос её дрожал, но постепенно она перестала быть похожей на испуганного зайчонка – глаза заблестели.
Голос у неё был мягкий, переливчатый, как птичье пение, движения плавные, осанка – залюбуешься.
А ведь и правда, поёт отлично!
Линь Цзэ выпил ещё несколько чарок и поставил свою рюмку на стол. ─