Хан Гён Ми с самого утра крутилась как заведённая.
Старшему было шесть, младшему — четыре. Два года разницы, а ощущение, будто она растит не двух детей, а небольшую банду.
До замужества Гён Ми казалась хрупкой и тихой девушкой. Теперь фраза «Ах ты ж засранец!» слетала с языка почти ежедневно. Виноваты были исключительно сыновья.
Конечно, начиналось всё иначе. Глядя, как младенец мирно сопит во сне, она, наверное, сотню раз клялась себе растить его только любовью. Потом ребёнок подрос — и жизнь внесла поправки.
Однажды Гён Ми вытирала в гостиной пролитую воду. За спиной вдруг раздалось:
— Лети, Пороро!
Это кричал старший, Чха Сын Хо.
Следом что-то жалобно хрустнуло. Так, наверное, мог бы закричать обеденный стол, если бы умел.
У Гён Ми сердце ухнуло в пятки. Сын каким-то образом забрался на кухонную тумбу, оттуда прыгнул на стол — и теперь вместе с перекошенной столешницей валялся на полу.
— Сын Хо!
Какая мать тут не испугается? Первой мыслью было: не сломал ли он себе что-нибудь?
Но Сын Хо как ни в чём не бывало потёр голову, потом зад, поднялся и пошёл в комнату.
Гён Ми захлестнула злость. Сначала — потому что успела до смерти перепугаться. Потом — потому что стол жалко. Денег в семье всегда было впритык; она берегла эту мебель, натирала до блеска, а теперь всё перекосилось одним ударом.
Шлёпок вышел такой, что сама Гён Ми вздрогнула.
Она действительно замахнулась изо всех сил. И сразу пожалела.
Не хотела она бить так сильно. Совсем не хотела.
Горло уже сжималось от слёз. Ребёнку столько энергии девать некуда, а она держит его в четырёх стенах. Ну конечно ему тесно, скучно, тошно.
Гён Ми посмотрела на сына виновато, почти с жалостью.
— А мне не больно! Совсем не больно!
Сын Хо тряс одной ногой и размахивал ладонями, всем видом демонстрируя полное презрение к наказанию.
«Вот же маленький ублюдок.»
Стоп. Тогда кем выходит её муж? А она сама — женщина, которая живёт с собакой и рожает от неё щенков? Нет уж, формулировку лучше менять.
Когда младший, Чха Сон Хо, начал во всём копировать брата, ругаться Гён Ми стала ещё чаще. Порой казалось, что десять биглей в квартире вели бы себя спокойнее.
— Чха Сын Хо! Ты у меня сейчас допрыгаешься!
К вечеру квартира снова напоминала поле боя.
Обычно на крик Сын Хо уже почти не реагировал, но по этой интонации всё-таки понял: дальше лучше не проверять. Он послушно переоделся. Правда, снятую одежду всё равно сбросил на пол, извиваясь всем телом, а потом отшвырнул ногой.
Сон Хо во всём тянулся за старшим, но был ещё мал и потому чаще поглядывал на мать, проверяя, не дошла ли она до предела.
Наконец сборы закончились. Гён Ми схватила обоих за руки и вывела из военного городка.
Машину ей когда-то отдал отец. Автомобилю шёл двенадцатый год.
Дверь заскрипела так, словно сама просила: «Ну выброси ты меня уже». Но если прислушиваться к каждой такой просьбе, с двумя детьми и офицерской зарплатой не отложишь ни вона.
— Не носитесь!
Пока ехали в центр Чынпхёна, Гён Ми ещё несколько раз прикрикнула на бесившихся сзади сыновей. К кофейне добрались как раз в тот час, когда сумерки начинали съедать улицы.
Она припарковалась, открыла дверь — и вдруг почувствовала, как защипало глаза.
У входа стоял муж.
Чха Дон Гюн вернулся спустя десять дней. Лицо осунулось и побледнело. Значит, опять ранен. Иначе с чего бы человеку, который больше половины года ночует в части, внезапно появиться перед кофейней посреди недели?
— Папа! Папа-а!
Оба мальчика сорвались с места.
Дон Гюн улыбнулся и подхватил сыновей по одному на каждую руку. На лице тут же промелькнула боль, которую он поспешил спрятать.
— Когда приехал? — спросила Гён Ми.
— Только что. Чоль Хо тоже здесь.
Она заставила себя не плакать.
Жёнам военных вообще приходится быть крепкими. А если муж служит в спецназе — тем более.
— Невестка.
Из кофейни вышел Квак Чоль Хо.
Левое плечо под одеждой распухло. Гён Ми могла не видеть повязку, но точно знала: там наверняка бинты, пропитанные почти чёрной кровью.
Она прикрыла рот ладонью.
Слёзы всё-таки полезли.
От благодарности за то, что они вернулись. От мысли, сколько боли пришлось вытерпеть, из какого ада выбраться, чтобы сейчас стоять здесь живыми.
После кадров из Афганистана это ощущалось особенно остро. Хотя жёны Чынпхёнской группы и раньше почти не смотрели военные фильмы. Достаточно было увидеть, как на экране стреляют в солдат и те падают, — дыхание перехватывало.
— Сестрёнка!
Следом появилась жена Чоль Хо. Глаза у неё тоже были красные.
Сыновья мгновенно уловили настроение взрослых и притихли.
— А ну слезайте с папы.
Под взглядом Гён Ми Дон Гюн без споров поставил обоих на землю. Однажды он уже упрямился и не хотел отпускать детей, хотя был ранен. После того скандала больше не рисковал.
На парковку въехал седан. Машине было никак не меньше восьми лет.
Из неё вышли Чхве Чхан Хун и Пак Ян Джа.
— Вы приехали?
— Здравствуйте.
Гён Ми и жена Чоль Хо поздоровались первыми. Чан Хун ответил глубоким вежливым поклоном.
Пак Ян Джа сразу посмотрела на Дон Гюна и Чоль Хо.
— Вы двое чего сюда явились? Лейтенант Чха, младший лейтенант Квак — вам сейчас по койкам лежать надо.
Она явно заметила ранения. Именно поэтому и отчитала их таким тоном.
— Здравствуйте!
Сыновья сложили руки перед собой и поклонились почти под прямым углом. Они хорошо знали: если начать баловаться перед Пак Ян Джа, даже папа по-настоящему разозлится.
Она наклонилась к мальчикам, спросила, как дела, и тут же выпрямилась.
— Заходим.
И первой направилась внутрь.
Гён Ми отлично понимала эту поспешность. Ян Джа боялась размякнуть. Не хотела никому показывать слёзы.
У младшего сына Дон Гюна, Сон Хо, иероглиф «Сон» в имени был взят из имени покойного Чхве Сон Гона. Пак Ян Джа знала это лучше всех.
В кофейне для их компании давно выделяли отдельную кабинку. Один день в месяц хозяин вообще не принимал посторонних клиентов.
Когда Ян Джа села, рядом разместились Дон Гюн, Чоль Хо и их жёны. Чан Хун уточнил заказ и ушёл к стойке.
В армейских семьях бывает негласное правило: звание мужа словно переходит на жену. Но стоило кому-нибудь попробовать разыграть эту карту перед Пак Ян Джа — мало бы не показалось.
Как-то на праздник у Чхве Сон Гона жена одного сержанта попыталась помыть чашки. Ян Джа устроила ей такой разнос, что историю потом вспоминали годами.
Чхве Чхан Хун был вторым сыном генерала. Он приходил на каждую такую встречу, носил чай, возился с детьми — словом, делал всё, что требовалось.
— Госпожа, нас всех повысили на одно звание, — сообщил Дон Гюн.
Для Ян Джа, Гён Ми и жены Чоль Хо это тоже было новостью.
— В автобусе по дороге сюда объявили.
— Поздравляю.
Ян Джа изо всех сил держала лицо. Чан Хун как раз принёс чай и кофе.
— Госпожа, вам уже не обязательно этим заниматься, — тихо сказал он.
Потом увёл Сын Хо и Сон Хо на улицу. Мальчики обожали играть с «дядей» Чан Хуном.
Ян Джа посмотрела на Дон Гюна.
— Лейтенант Чха... нет, теперь уже капитан Чха.
— Да.
— Ты ведь знаешь, как я относилась к своему мужу?
Дон Гюн не нашёлся с ответом.
— А этот несносный человек перед смертью оставил мне письмо. При жизни ни разу не писал. Не знаю, почему именно тогда решил.
Дон Гюн сглотнул. Гён Ми и жена Чоль Хо уже не выдерживали и тихо вытирали слёзы.
— Вот гад...
Ян Джа выдохнула и снова собрала лицо.
— Будто знал. Написал: мы всю жизнь жили благодаря тому, что о нас заботилось государство, значит, обязаны отплатить. А ещё — что после его смерти мне, наверное, будет трудно.
— Простите, — выдавил Дон Гюн совершенно не к месту.
Ян Джа улыбнулась.
— Знаете, я только теперь впервые по-настоящему горжусь этим покойником. Когда вижу, сколько людей его помнит, понимаю: всё-таки не зря прожил.
За окном Чан Хун с обоими мальчишками носился наперегонки.
— Своих детей я уже вырастила. Если теперь сумею хоть немного выполнить последнюю глупую просьбу мужа, мне этого хватит.
Дон Гюн молчал.
— Капитан.
— Да.
— Больше не приходите на наши встречи.
Он поднял на неё красные глаза.
— Нам, женщинам, надо иногда оставаться без вас. Иначе как мы будем спокойно ругать тебя и лейтенанта Квака?
Дон Гюн так и не успел ответить. Дверь открылась, и внутрь начали заходить жёны и матери остальных бойцов группы.
Пришла и мать Ли Ю Сыль — женщина, потерявшая кормильца.
Они каждый месяц ели вместе самый обычный обед за пять тысяч вон и напоминали друг другу: мы семьи солдат, живём благодаря стране и забывать об этом не имеем права.
А Пак Ян Джа до сих пор из денег, которые зарабатывала в ресторане, помогала семьям погибших бойцов. * * * — Господи, сыночек мой!
Старая мать выбежала в прихожую навстречу Ому Джи Хвану.
Она понятия не имела, куда его отправляли и что произошло. Но уже плакала, ощупывая сына с головы до ног.
— Мам, ты чего?
— Ты цел? Нигде не ранен?
— Да посмотри сама, всё на месте. Что случилось?
У старушки, кажется, подкашивались ноги.
— Сон дурной был. Такой дурной, что кусок в горло не лез.
Джи Хвану стало не по себе, но он тут же сделал беззаботное лицо.
— Совсем ты, мать, стареешь.
— Видать, старею. Голодный?
— Очень.
— Сейчас, сейчас накрою.
Она засуетилась на кухне.
Квартира была крошечная — восемнадцать пхёнов. После ранней смерти мужа мать одна, цепляясь за каждую возможность, смогла купить это жильё. Теперь Джи Хван зарабатывал сам, и у них понемногу появились сбережения.
Он переоделся в домашнее и вышел в гостиную размером с ладонь.
— На, пока вот поешь, червячка замори.
Мать очистила батат и поставила перед ним маленькую тарелку.
Иногда её забота утомляла. Иногда раздражала своей бесконечной суетой. Но Джи Хван был у неё один — единственный сын, единственная семья, вся надежда. Как можно отмахнуться от человека, который живёт тобой?
— Стирки накопилось прилично.
— И что? Я дома целыми днями сижу, уж постирать-то сумею.
— Какое «сижу»? Ты хозяйство одна тянешь.
— Все знают, как я шикарно живу на деньги сына. Люди мне завидуют, а ты споришь.
Она не пропускала ни одной реплики и при этом не переставала что-то доставать, мыть, переставлять.
— Да хватит, поем что есть.
— Нельзя. Работающему человеку горячего надо.
Вытащив несколько закусок, мать вдруг метнулась в комнату. Из щели в шкафу с постельным бельём достала миску с рисом.
Сколько Джи Хван ни ругался, от этой привычки она не отказывалась: утром накладывала свежий рис, заворачивала и прятала в одеяла, чтобы к вечеру не остыл.
На столе появились тушёное кимчхи с крупными кусками свинины, наспех поджаренный кусок скумбрии, салат из редьки и два вида кимчхи.
— Садись уже.
— Ты голодный, начинай первым.
— Вместе вкуснее.
Мать принесла воды и устроилась напротив.
— На работе у меня теперь есть один старший. Хороший мужик.
— Старший?
За долгие годы в Сеуле её речь перемешалась: то проскальзывал родной говор, то исчезал. Чем больше она волновалась, тем заметнее становился акцент.
— Намного старше меня, но относится очень хорошо.
— Смотри цени. Если человек к тебе по-доброму, не наглей.
— Знаю.
Джи Хван ел огромными ложками, и первая миска быстро опустела.
— Ещё подогреть?
— Есть?
Мать просияла. Наверное, банковская книжка с крупной суммой на её имя не обрадовала бы её так сильно.
Она достала из холодильника пластиковый контейнер, поставила в микроволновку.
— А у этого твоего старшего нет, случайно, хорошей девушки на примете? Попросил бы познакомить.
— Мать, опять начинаешь.
— Тебе уже пора семью заводить.
Печь запищала. Мать вытащила горячий контейнер голыми руками и поставила перед сыном.
— Квартира тесная, конечно, но вдвоём молодым хватит.
— Ну вот, опять.
— Женишься — я к дяде в Чансон уеду.
— Хватит чушь нести! Я тебя в деревню отправлю, а сам тут спокойно жить буду?
— А всю жизнь со мной проживёшь?
Джи Хван молча наложил себе свинину и кимчхи из супа.
— Сынок...
Он положил ложку на стол.
— Мама.
Старушка насторожилась.
— Ты одна меня вырастила. Отца не было, ты на рынке пахала с утра до ночи. А теперь я сам зарабатываю — и что? Сослать тебя в деревню, а самому здесь жениться и жить припеваючи?
Она несколько раз моргнула, не зная, куда деть взгляд.
— Ладно. Поняла. Виновата. Ешь давай.
— Не говори больше так.
— Не буду, не буду.
Когда Джи Хван снова взял ложку, мать украдкой вытерла глаза.
— И голову ерундой не забивай. Встречу женщину, которая захочет жить весело втроём вместе с тобой, — сам познакомлю.
Он набрал полную ложку и посмотрел на мать.
— Да поняла я уже.
Пока он жевал, она всё подвигала к нему тарелки с мясом, супом, закусками.
— Объект хорошо закончили?
— Да. Всё нормально.
Она думала, что сын работает в строительной компании.
Если бы не Сок Кан Хо, именно в этой маленькой квартире ей, возможно, вручили бы извещение о его смерти.
Джи Хван набил рот рисом — и вдруг почувствовал, как подступают слёзы. Перед глазами встали погибшие старшие товарищи. Потом их семьи.
— Подавился? Воды выпей.
Хх...
— Да что ты? Я же сказала, виновата.
Хх... хх-х...
Слёзы уже не удерживались.
— Не поеду я никуда. Слышишь? Не поеду. Ешь, сынок.
Мать ничего не понимала и сама плакала, успокаивая его. От этого становилось только хуже. * * * Ли Хи Сук будто подкосило. Она опустилась прямо на пол.
Через два дня они должны были переехать. Муж, Хан Джэ Гук, собирался перевезти семью в военный городок Чынпхёна.
«Я с ума схожу от счастья».
Таким он остался в её памяти: сиял, рассказывал, что их подразделение стало лучшим спецназом страны. И теперь выходило, что это была последняя встреча при его жизни.
Только сейчас Хисук вспомнила тот телефонный разговор.
— Тренировка тяжёлая?
— Для меня тяжёлых тренировок не бывает. Просто без меня они там пропадут, вот и не отпускают. Ты же знаешь своего мужа — где я и где «не справился»?
— Береги здоровье.
— Ладно. И ты себя береги. Слушай...
— Что?
«Зачем она тогда так торопилась складывать бельё? Куда оно могло деться?»
— Спасибо тебе. За то, что вышла за военного. Натерпелась со мной.
— Ерунду не говори. И смотри: узнаю, что в чайную возле части зачастил, — убью.
— Да мне на тебя времени не хватает, куда ещё в чайную.
— Всё, клади трубку. Мне бельё складывать.
— Хорошо. Закончу учения — позвоню.
«Почему она ответила именно так?»
«Пусть бы бельё порвалось. Пусть бы его ветром разнесло по всему двору. Разве это имело хоть какое-то значение?»
— Младший лейтенант Хан Джэ Гук посмертно произведён на одно звание и награждён орденом «Ыльчи» за военные заслуги. Церемония прощания состоится через три дня. Похороны — на Национальном кладбище.
Хисук не понимала слов. Но чувствовала, что обязана понять.
Она медленно подняла голову.
Сначала увидела блестящие туфли. Безупречную стрелку на брюках. Белые перчатки, парадный мундир, белую фуражку.
Потом лицо военного.
И тогда закричала.
У офицера были налитые кровью глаза. Он стоял, плотно сжав губы, и изо всех сил не плакал вместе с ней. * * * По дороге обратно в отель Чан чувствовал себя так, будто они с Чоль Гю сидят вдвоём в тесной сауне: жарко, неловко и деваться некуда.
Ехать пришлось недолго. У входа старик принял у агента чехол с костюмом и пакеты и остался посреди холла в новой одежде, непривычно прямой и немного растерянный.
— Сегодня отдыхай. Завтра после обеда зайду, обсудим, что дальше.
— Хорошо.
Всё-таки одежда меняет человека. Чану даже захотелось снова утащить его куда-нибудь и привести в порядок эту деревенскую стрижку. Но не обязательно делать всё в один день.
— Иди уже.
Чоль Гю неловко улыбнулся и вошёл в отель.
Чан тихо выдохнул. У машины ждали агенты.
— Я хочу выпить кофе в лобби. Может, со мной?
— Нам удобнее подождать здесь.
Агент ответил с такой доброй улыбкой, что спорить не хотелось, и сел на переднее сиденье.
Было почти десять вечера. Чан направился в холл. Хотелось крепкого, горячего кофе.
Телефон завибрировал.
— Алло?
— Чани. Мы закончили, — сказала Мишель.
Он никогда не слышал, чтобы она звучала настолько вымотанной.
— Вы где?
— В Апкучжоне. А ты?
— Только вернулся в отель. Где поужинаем?
— Давай туда, где можно курить. Помнишь ресторан в Панбэ-доне, где мы в прошлый раз сидели?
— Давай. Там бронировать надо?
— Я позвоню и перезвоню.
Чан хотел спросить, что случилось, но передумал. Всё равно увидятся через полчаса.
Выпить кофе уже вроде не успевал, а просто стоять в холле было скучно.
Человек быстро привыкает к удобству. Вот уж не думал, что когда-нибудь будет не хватать Чу Чоль Бома, застрявшего в Монголии. Был бы тот рядом — можно было бы зайти в служебную комнату, закурить... Хотя нет. Стоило Чоль Бому появиться и согнуться в поклоне под девяносто градусов, Чан всё равно бы взбесился.
Телефон снова завибрировал.
— Чани, столик есть. Найдёшь адрес?
— Лучше пришли сообщением.
— Хорошо. Мы тоже выезжаем.
Как только Чан двинулся к выходу, пришло сообщение. И у дверей, словно по команде, появился тот самый седан, который агенты обещали держать неподалёку.
У входа в отель почти всегда кто-то ждёт машину. На Чана и без того посматривали: на вид — едва за двадцать, а на нём дорогой костюм и туфли. Когда же подъехал чёрный седан и крепко сложенный мужчина ещё и распахнул ему заднюю дверь, головы повернулись почти одновременно.
Чан поспешил сесть.
— Вот сюда, пожалуйста.
Он показал водителю адрес на экране.
До Панбэ-дона добрались быстро.
— Похоже, задержусь. Может, вы всё-таки пойдёте отдохнёте? Мне неудобно.
— Здесь сейчас двадцать наших сотрудников.
— Сколько?
— Ваш уровень охраны повысили. С завтрашнего дня добавится второй периметр от «Юбикопа».
Новость свалилась как кирпич на голову.
— Кто это решил?
— Категорию утвердил директор, а отвечает за охрану NIS.
Чан только вздохнул. Всего должно быть в меру. Завтра надо будет поговорить с Хён Джоном.
Он уже собирался войти в ресторан, когда за их машиной остановилась Мишель.
Жерар вышел с пассажирского места с таким лицом, будто за последние два часа успел возненавидеть весь человеческий род. Мишель выглядела так, словно двое суток просидела за рулём без сна.
Пока агент отгонял машину, Жерар подошёл к Чану.
Ему сделали что-то вроде короткого полумогавка: каштановые волосы подняты и уложены, костюм сидит безупречно, под ним светлая рубашка и узкий галстук, на ногах коричневые кожаные туфли.
— Что у вас произошло?
Выглядел Жерар убийственно хорошо. Проходящие женщины уже не стеснялись оборачиваться.
Густые брови, длинные ресницы, зеленоватые глаза и обычная его мрачная отрешённость сами по себе привлекали внимание. Теперь шрам на щеке не портил лицо, а, наоборот, делал его ещё выразительнее.
— Что это за женщина? — процедил Жерар, глядя на Мишель, которая парковалась.
— А что? По-моему, всё отлично.
— Ради этого костюма я переодевался раз двадцать.
— Ну и что?
— Не в одном магазине. Мы обошли больше шести. Потом то же самое с рубашками. Потом с обувью!
Он снова посмотрел на Мишель, и было видно: злость до сих пор не отпустила.
Если понимать его буквально, они обошли не меньше восемнадцати магазинов, и почти в каждом он бесконечно что-то примерял.
Чану стало не по себе от одного воображения. Хорошо ещё, что у Жерара при себе не было оружия.
— Чани.
Мишель подошла, демонстративно не обращая внимания на Жерара.
— Спасибо тебе. Давайте сначала поедим.
Теперь на их компанию оборачивались уже и мужчины. Правда, после Жерара взгляды у них очень быстро переходили на Мишель.
Результат её труда впечатлял. Но если бы кому-то пришло в голову провести такую же процедуру с самим Чаном, он бы сбежал после первого магазина.
Внутри сотрудник ресторана на секунду замер при виде Жерара. Следом головы повернули почти все гости. С Мишель эффект только усилился: женщины смотрели в одну сторону, мужчины — в другую.
Мишель бросила на Жерара взгляд: «Ну что, стоило мучиться?»
Тот, судя по лицу, сдерживал раздражение усилием воли.
Они назвали бронь, и сотрудник провёл их в небольшой внутренний дворик за рестораном. Ночью было прохладно, поэтому рядом включили уличный газовый обогреватель.
— В это время ещё можно заказать еду? — спросил Чан.
— Кухня принимает заказы до одиннадцати, а сидеть можно до часу.
Этого хватало.
Чан уже ел, а у двоих спутников аппетита, кажется, не осталось. Но всё равно заказали три французских сета и вино.
Мишель достала сигареты.
Все трое почти с одинаковой искренней радостью закурили.
Фух...
После первой затяжки усталость дня как будто немного отпустила.
Принесли бутылку вина, крекеры и сыр. Чан наполнил бокалы.
— А эти чего всё время пялятся? — Жерар неприязненно посмотрел на людей за стеклом.
— Обязательно так говорить? — резко спросила Мишель.
Такой её Чан ещё не видел.
Жерар повернулся к ней.
— А что я сказал?
— Вы с самого магазина разговариваете так, будто вокруг одни идиоты. Хорошо, сотрудники не понимали французский. Поставьте себя на их место. Вам было бы приятно?
— И где я кого оскорбил?
— Вы спросили, за дурака ли вас держат. Мне ладно — я вам одежду подбирала. Но продавцы-то при чём?
— Раз уж заговорили: зачем заставлять примерять то, что покупать не собираетесь?
— Чтобы сравнить! Как можно покупать одежду, не примерив? И в другом магазине может оказаться лучше.
— А купили в итоге то, что я надел в самом начале.
— Потому что после сравнения выяснилось, что этот костюм сидит лучше всех!
Они выглядели как мужчина, у которого лопнуло терпение, и женщина, глубоко оскорблённая несправедливым обвинением.
Чан взял ложку и негромко постучал по бокалу.
— Всё. Закрыли тему.
Тут никто не был прав или виноват. Просто встретились два биологических вида с несовместимыми привычками. На боевой операции, где начала бы тормозить Мишель, расклад поменялся бы на противоположный.
— Это я попросил её помочь. Так что хватит.
— Хорошо, — без спора ответил Жерар.
Мишель покосилась на него.
— И тебе спасибо. Но он не модель и не актёр. Попробуй учесть это.
— Ладно.
Теперь уже Жерар дёрнул шрамом и посмотрел на неё исподлобья.
— Я специально хотел познакомить вас. Вы оба мне дороги. Поэтому с этого момента забудем всё, что было в магазинах.
Чан поднял бокал. Остальные последовали его примеру.
Стекло звонко встретилось.
Они сделали по несколько глотков.
— Командир, костюмов купили два, плюс остальная одежда, кроссовки, туфли. Вышло прилично, — начал Жерар и закурил новую сигарету. — Я хотел расплатиться своей картой, но...
— Чани, я взяла деньги со счёта, куда поступает аренда, — перебила Мишель. — И, пожалуйста, разберись наконец со своими счетами.
— А что с ними? Пусть лежат как лежали.
— Можно и так, но там уже накопилось немало.
— Ну и пусть. Мне карта нужна только когда что-то покупаю. Кстати, сегодня много ушло. Я тоже костюм и вещи купил.
— «Много» — это сколько?
— Не знаю. Миллионов десять вон, наверное, больше.
Мишель посмотрела на него так, будто он признался в преступлении.
— Перебор? Тогда попрошу Сесиль ещё денег перевести.
Она достала следующую сигарету.
— Ты вообще слышишь, что говоришь? Только доля от прав на телесериал дала больше семисот миллионов. Плюс каждый месяц зарплата от DI и управляющей компании по зданию.
— То есть добавлять денег не надо?
Мишель рассмеялась от бессилия. Жерар тем временем затушил сигарету с видом человека, которому чужие банковские счета глубоко безразличны.
Наконец принесли еду.
Чан был сыт, но мог понемногу есть, поэтому поддерживал остальных. Мишель проявила редкий такт: ни разу не спросила, откуда Чан знает Жерара и что их связывает. Вместо этого заговорила о съёмках телесериала, и разговор постепенно стал обычным.
За столом можно было спокойно говорить по-французски и ничего никому не переводить. Еда, вино и время понемногу смыли раздражение после шопинга.
— Когда вы уезжаете? — спросила Мишель.
— Отпуск ещё девятнадцать дней.
— Отпуск?
— Да. На работе дали. А почему спрашиваете?
— Хотела бы ещё раз встретиться вчетвером, с Сесиль.
Жерар улыбнулся, дёрнув шрамом.
— Что смешного?
— Я просто так улыбаюсь. Мне ещё и за выражением лица теперь следить, чтобы случайных людей не обидеть?
Чан тихо хмыкнул.
Мишель вряд ли могла до конца понять эту улыбку. Человеку вроде Жерара сам намёк на возможную пару причинял неудобство. Тот, кто каждый раз перед операцией сознательно обрывает все привязанности, чтобы не оставить в сердце человека, из-за которого страшно будет умереть, улыбается именно так.
По той же причине когда-то и сам Чан во время отпуска просто проводил время с Дайе — а потом снова уходил.
Мишель тихо выдохнула и отвела взгляд.
Когда они допили вторую бутылку вина, было уже почти час ночи. Сотрудник предупредил о закрытии, Чан расплатился картой.
— Чани, а давай ещё по соджу? Тут рядом есть место с копчханом.
«Ещё пить с этими двумя?»
Чан посмотрел на Жерара.
— Я не устал.
Кто знает, когда им ещё выпадет такой вечер.
— Ладно.
Копчхан был буквально в двух шагах. Мишель договорилась оставить машину на парковке, и они пошли пешком.
Ночь ещё держала весенний холод. Было за час, но в Панбэ-доне на улицах оставалось много людей. Если бы французская пара не собирала взгляды, идти было бы совсем спокойно.
Иногда Чан замечал в стороне агентов.
Можно было бы позвать всех. Усесться большой компанией, есть кишки, пить соджу...
— Добро...
Пожилая сотрудница у входа запнулась, увидев Мишель и Жерара, а заметив Чана, почему-то сразу успокоилась.
— Тётя, нам смешанное ассорти на троих, бутылку соджу и две пива.
Мишель заказала настолько привычно, что от занятых столиков на неё уставились с ещё большим любопытством.
Пока копчхан шипел на жаровне, она смешала пиво с соджу и расставила перед ними стаканы.
— За нас!
За что именно, никто не уточнял.
Жерар поднял стакан с заметным интересом.
Стекло звякнуло.
Такую смесь полагается пить одним глотком. Жерар сначала остановился на середине, посмотрел на Чана и Мишель — и тут же добил остаток. Газ ударил в нос; он прикрыл рот кулаком.
Мишель рассмеялась почти точно так же, как он сам смеялся над ней раньше.
— Забавно, — признал Жерар и оглядел улицу.
Это была не Африка, к которой он привык. Но и не Франция. Он сидел в Корее, стране Чана, и пил с ним за одним столом.
В его взгляде смешалось столько всего, что разбирать не хотелось.
— Раз нравится, ещё по одной, — предложила Мишель.
— Давайте.
«Вот же сволочи.»
Чану пришлось выпить следом.
Когда они поставили пустые стаканы, женщина у жаровни сдвинула готовое мясо в сторону.
— Можно есть.
Она ещё раз с любопытством посмотрела на иностранцев и ушла.
— Пробуй, — сказал Чан.
— Да.
Жерар взял палочки неловко, почти в кулак.
— Вилку попросить?
— Не надо.
Кое-как он донёс кусок до рта.
— Нормально.
— Тогда ешь больше.
Вечер был приятный: вкусная еда, алкоголь, лёгкий разговор. И всё же Чану не удавалось окончательно расслабиться.
Отпуск закончится — и Жерар снова улетит в Африку. Туда, где смерть не считается необычным событием.
Жерар поймал его взгляд и протянул стакан.
— Merci, capitaine.
Понял.
Сам носит в сердце птенца, которого потерял в Африке, поэтому и чужую боль считывает без слов.
Чан молча поднял свой стакан.
Они выпили.
Мишель снова наполнила.
— Merci, Gérard, — теперь сказал Чан.
«Спасибо.»
За то, что в бессмысленной Африке вместе с Дайе дал ему причину жить. За то, что узнал его даже после всего, что произошло. За то, что до сих пор жив.
Они снова выпили вдвоём.
Мишель заказала ещё пива и соджу.
— В Корее всё-таки весело, — заметил Жерар.
— Пей.
Чан поднял стакан, и теперь выпили втроём.
Им действительно было хорошо. И весело.
— Это та самая корейская еда, о которой командир рассказывал?
— Нет.
— Чани, а что за еда?
— Свиной шницель из закусочной и пулькоги.
Они болтали о всякой ерунде.
— Если будет время, пулькоги в следующий раз угощаю я, — сказала Мишель.
Жерар, уже слегка захмелевший, повернул к ней голову.
— Договорились.
Было около четырёх утра. На троих они выпили три бутылки соджу и восемь пива — ровно столько, чтобы настроение стало отличным, а голова ещё работала.
Телефон Чана завибрировал.
Он сразу вытащил его.
Звонки в такое время бывают двух видов: либо ошиблись номером, либо случилось что-то серьёзное.
— Алло?
— Эй! Кан Чан! Ты где?! — заорал О Гван Тэк.
Голос был бешеный.
«Что ещё случилось этому ублюдку в четыре утра?»
— А что?
Сначала хотелось понять причину.
— Я нашёл записи с камер! Смотрю прямо сейчас! Это он, сука! Точно он! Ты где?
Чан машинально посмотрел на Жерара.
— Я еду в отель! Через полчаса буду! Я этого ублюдка своими руками прикончу!
Крик Гван Тэка резал слух даже через телефон.