Меня зовут Корвин. Мне двадцать пять лет, и я, кажется, единственный человек во всем Альдорейне, который разговаривает с камнем и не считает себя сумасшедшим.
Я родился в Солнечной Гавани — небольшом портовом городе на юге королевства, в провинции Марития. Там, где лазурные воды Мерцающего моря лижут белый песок, где апельсиновые рощи цветут даже зимой, а воздух пропитан солью и запахом оливкового масла. Мой отец, Бернард из рода Ткачей, был торговцем шерстью — человеком практичным и приземленным. Он умел считать деньги, торговаться до хрипоты и отличать хорошую овцу от плохой. Мать, Эльза, была дочерью деревенского священника — тихая, набожная женщина, которая мечтала, чтобы я пошел по ее стопам.
В детстве я был слабым и болезненным. Пока другие мальчишки бегали по пляжу, играли в войнушки и лазали по скалам, я сидел дома и читал. Сначала — священные тексты, которые мать приносила из церкви. Потом — исторические хроники, которые отец использовал вместо пресса для шерсти (он не понимал, зачем хранить «старые байки»). Потом — старые морские карты, которые я выменивал у портовых грузчиков на свежие лепешки.
К двенадцати годам я прочитал все книги, какие смог найти в Солнечной Гавани. К пятнадцати — начал писать сам. Сначала стихи (ужасные, как я теперь понимаю), потом — заметки о жизни городка, потом — попытки осмыслить историю королевства.
Отец говорил: «Сын, из тебя вышел бы хороший священник или писарь. Иди в писаря — всегда с куском хлеба будешь».
В шестнадцать я отправился в столицу. С котомкой за плечами, с десятком серебряных монет, зашитых в подкладку куртки, и со свитком рекомендаций от местного старосты.
Столица поразил меня до глубины души. Я, выросший в захолустье, где самым высоким зданием была церковная колокольня, вдруг оказался среди башен, уходящих в небо. Тысячи людей, шум, грязь, золото, нищета, величие и убожество — всё смешалось в кипящий котел столичной жизни.
Я устроился переписчиком в Университет Магических Искусств. Моя работа была простой: сидеть в скриптории, переписывать древние манускрипты, не понимая и половины написанного. Платили мало, но я был счастлив. Каждый день я прикасался к знаниям, к истории, к тайнам, о которых в моей Солнечной Гавани даже не слышали.
Там я научился разбирать древние почерки, понимать магические символы и руны и, главное, — чувствовать. Не магию — мне было не дано. Я чувствовал другое — дыхание времени, тяжесть забытых событий, пульсацию историй, оставленных на пергаменте.
Профессор Альдрик Старый, мой наставник, говорил:
— Корвин, ты никогда не станешь великим магом. У тебя нет дара, но ты станешь великим летописцем, потому что умеешь чувствовать то, что другие пропускают. Это дар пострашнее магии, запомни.
В восемнадцать лет меня приметил канцлер королевства и пригласил работать в королевский архив. Должность была скромной — помощник хранителя свитков, — но для меня это был взлет выше небес.
Королевский архив располагался в подвалах дворца, под Башней Рассвета. Там хранились документы тысячелетней давности: договоры с эльфами, военные карты, личные письма королей, записи казней и рождений, списки налогов и отчеты шпионов. Я мог проводить там дни и ночи, и никто меня не трогал.
Я работал в архиве семь лет. За это время я изучил историю королевства лучше, чем кто-либо. Я знал имена всех королей династии, правящей сейчас. Я знал их заслуги и грехи, победы и поражения. Но однажды, разбирая самые старые полки — те, к которым никто не прикасался столетиями, — я наткнулся на нечто странное.
В хрониках был пробел. Промежуток времени примерно в двести лет, о котором не сохранилось почти никаких записей. Только смутные упоминания о какой-то войне, о каком-то короле-тиране, о каком-то мятеже. И ещё — фамилия, которая мелькала в обрывках старых манускриптов, в полуистлевших письмах, в забытых судебных протоколах.
Валорис.
Я попытался узнать больше, но в официальных летописях этой фамилии не было. Словно кто-то намеренно стер ее из истории. Я спрашивал у старших коллег — они пожимали плечами. Я искал в библиотеках — находил лишь скупые упоминания: «в эпоху правления династии Валорис», «после падения дома Валорис».
Ни имён. Ни дат. Ни подробностей. Словно целая династия была вычеркнута из памяти народа. Меня это завораживало и пугало.
Судьбоносная встреча случилась в ночь Зимнего Солнцестояния, на седьмом году моей работы в архиве.
Я разбирал старые описи в дальнем зале — там, где хранились документы времен, о которых никто уже не помнил. Свитки рассыпались в пыль при малейшем прикосновении, чернила выцвели, пергамент крошился. Я работал осторожно, бережно, как учил профессор Альдрик.
В самом конце зала, за стеллажом с налоговыми отчетами, которые никто не открывал тысячу лет, я обнаружил дверь.
Она была маленькой, неприметной, вделанной в стену так искусно, что ее почти не было видно. Дверь была сделана из темного дерева, покрытого странными рунами — я не узнал ни одной. Ключа не было — только углубление в форме ладони.
Я, сам не зная зачем, приложил руку. Дверь открылась без звука.
За ней оказалась небольшая комната — шагов десять в длину и столько же в ширину. Вдоль стен тянулись полки с книгами и свитками. В углу стоял массивный письменный стол из темного дерева, покрытый слоем пыли толщиной в палец, и рядом с ним — простой деревянный стул, который, казалось, ждал, когда на него сядут. На стенах висели карты — старые, выцветшие, с названиями, которых больше не существовало. Элдориан был отмечен на них, но выглядел иначе — меньше, скромнее. Западные земли были подписаны как «Великий Лес», но без уточнений. Северные горы назывались «Запретные» — так же, как и сейчас.
А в центре комнаты, прямо напротив стола, на постаменте из золота, стоял Кристалл.
Он был большой, прозрачным, с едва уловимым мерцанием внутри. Словно застывшая вода, в которой замерла капля света. Он стоял так, что, сидя за столом, на него можно было смотреть прямо, не поворачивая головы. Словно тот, кто когда-то работал здесь, хотел, чтобы Кристалл всегда был перед глазами.
Я подошел ближе, коснулся холодной поверхности. Кристалл дрогнул. Мерцание внутри усилилось, стало пульсировать, как живое сердце.
Я просидел в той комнате до утра, разглядывая книги, карты, свитки. Всё говорило о том, что здесь работал кто-то, кто имел доступ к самым сокровенным тайнам королевства. Имя «Валорис» встречалось на многих страницах. Здесь были семейные хроники, письма, дневники — целая жизнь, запечатленная на пергаменте.
Почему эта комната была скрыта от всех?
Я стал периодически приходить по ночам. Садился на стул, который, казалось, ждал меня, и читал. Изучал, будто чего-то ожидая.
В очередной день я сидел за столом, перебирая старые письма, когда мерцание внутри камня вдруг стало ярче. Я поднял голову — и замер.
Из глубины кристалла на меня смотрели глаза. Они светились мягким голубоватым светом.
— Ты здесь уже три часа, — раздался голос в голове. Старый, усталый, но живой. — У тебя красные глаза, тебе нужен отдых.
Я подскочил, уронил свитки и уставился на Кристалл.
— Кто... кто это говорит?
— Я, Лирнан Валорис. Последний из дома Валорис. Тот, кто был заперт в камне тысячу лет назад.
— Валорис? — переспросил я, и сердце мое забилось быстрее. — Тот самый дом, о котором нет записей? Который исчез из истории?
— Исчез? — В голосе послышалась горькая усмешка. — Нас не просто стерли из летописей, мальчик.
Я думал, что сошел с ума. Провел рукой по лицу, ущипнул себя — голос не исчезал.
— Не бойся, — сказал Кристалл. — Я не кусаюсь. Давно уже не кусаюсь. Садись, поговорим.
Я сел на стул — тот самый, что стоял у стола и проговорил до рассвета.
Лирнан Валорис. Я никогда не слышал этого имени. Ни в одной хронике, ни в одной летописи, ни в одной легенде. Имя, которое тысячу лет пролежало в забвении.
Но то, что он рассказывал мне в ту ночь... этого не было ни в одной книге.
Я стал приходить каждую ночь и иногда мне кажется, что эта комната ждала меня. Что судьба привела меня сюда, чтобы я узнал правду о династии, которую пытались стереть из памяти, и я благодарен судьбе за это. Я решил записать все рассказы. Я знаю, что сделаю всё, чтобы эта правда не умерла.
Я закончил запись глубокой ночью. За маленьким окошком светила луна, в комнате пахло старым пергаментом и воском. Кристалл стоял в центре, темный, молчаливый, а я сидел на своем стуле, глядя на него.
— Лирнан, — сказал я. — Вы спите?
— Нет. Я никогда не сплю. Просто молчу.
— О чем вы думаете?
— Иногда о прошлом. О том, что было. О том, что могло бы быть. О том, как странно, что через тысячу лет нашелся тот, кто хочет записать мою историю.
— Вы не возражаете?
— Нет. Делай что хочешь. Мне всё равно.
— Вам всё равно?
— Я уже тысячу лет в камне, летописец. Мне всё равно, что будет с моим именем. Но если ты хочешь писать — пиши. Хуже не будет.
Кристалл замолчал.
Я сидел в темноте, глядя на мерцающие грани, и думал о том, сколько еще тайн хранит этот мир. О том, как много мы потеряли, вычеркивая из памяти те страницы, которые кажутся нам неудобными. О том, что даже через тысячу лет правда может найти того, кто готов ее услышать.
— Спокойной ночи, Лирнан, — сказал я.
— Спокойной ночи, летописец.
Я погасил свечу и вышел в коридор. Завтра я приду снова.