Я лежал на кровати, глядя в потолок, и слушал, как город просыпается. Солнце пробивалось сквозь неплотные шторы, ложась на пол золотистыми полосами. Я не хотел вставать. Вчерашняя ночь вымотала меня — не столько физически, сколько душевно. История Лирнана была тяжёлой. Слишком много боли, слишком много потерь. Я чувствовал себя так, словно прожил чужую жизнь — с её радостями и горестями, надеждами и разочарованиями.
Но солнце настойчиво лезло в глаза, и я понял: пора вставать. Я сел на кровати, потянулся, чувствуя, как хрустят суставы. Тело затекло после долгого сидения за столом. Я провёл рукой по лицу, прогоняя остатки сна, и посмотрел на письменный стол. Рунный светильник стоял на своём обычном месте — тёмный, потухший, с едва заметной трещиной на стекле.
— Нужно проверить, — сказал я себе. — Может быть, ещё работает.
Я подошёл к столу, провёл пальцем по потускневшим рунам. Они были холодными, мёртвыми. Я нажал на основание — ничего. Постучал по стеклу — тишина. Вздохнул и попробовал ещё раз — на этот раз сильнее. Светильник мигнул. Один раз. Слабо, едва заметно. Голубоватый свет вспыхнул на мгновение и погас. Потом вспыхнул снова — и погас. А потом внутри что-то щёлкнуло, и трещина на стекле побежала дальше, разветвляясь, как молния на коже Лирнана.
— Нет-нет-нет... — прошептал я.
Светильник вздохнул — иначе не скажешь. Тихо, жалобно, как старик, который понял, что его время пришло. Руны вспыхнули в последний раз — ярко, ослепительно — и погасли навсегда. Стекло треснуло, и из него выпал маленький осколок, звякнув о столешницу.
Я смотрел на потухший светильник и чувствовал странную пустоту. Эта вещь была со мной много лет. Я купил её у старьёвщика на рынке, когда только приехал в столицу. Тогда я был молод, беден и полон надежд. Светильник освещал мои ночные бдения, когда я переписывал древние манускрипты. Он был свидетелем моих первых успехов и первых разочарований. И вот теперь он умер.
— Всему своё время, — вздохнул я, вспомнив свои же слова из ночных записей.
Я взял светильник в руки, повертел. Может быть, починить? Но трещина была глубокой, руны выцвели, и внутри что-то явно перегорело. Старый мастер сказал бы: «Отжил своё, парень. Покупай новый».
— Придется идти на рынок. — вздохнул я.
Я не любил рынок. Слишком шумно, слишком людно, слишком много людей, которые смотрят на тебя оценивающе, прикидывая, сколько можно содрать с наивного покупателя. Но раз уж сегодня выходной — король дал мне свободный день, сказав, что я слишком много работаю и пора отдохнуть, — то почему бы не прогуляться? Весна, солнце, птички поют...
Я оделся не спеша. Надел простую серую рубаху, тёмные штаны, старый плащ, который носил уже много лет. В карман положил кошелёк с монетами — немного, но на светильник и еду должно хватить. Поправил волосы перед маленьким зеркалом, которое висело на стене.
— Красавчик, — усмехнулся я своему отражению.
Отражение усмехнулось в ответ.
Я вышел на улицу и зажмурился — солнце светило ярко, по-весеннему щедро. Воздух был свежим, пахло талым снегом, прелыми листьями и чем-то ещё — может быть, надеждой. Город жил своей жизнью: люди спешили по делам, торговцы раскладывали товары, дети бегали по лужам, и их звонкий смех смешивался с криками чаек, круживших над крышами.
Я пошёл в сторону рынка. Дорога заняла не больше четверти часа. Я не спешил — наслаждался утром, солнцем, тем, что никуда не надо торопиться. Прошёл мимо старой церкви, где звонили колокола к утренней службе. Мимо пекарни, откуда тянуло свежим хлебом и корицей. Мимо лавки сапожника, который уже сидел на крыльце и чинил чей-то башмак.
— Здравствуй, Корвин, — сказал он, увидев меня. — Редкий гость.
— Здравствуй, мастер Хельм, — ответил я. — Выходной сегодня.
— Выходной? — он удивился. — Это у вас, писцов, бывают выходные?
— Бывают, — усмехнулся я. — Раз в год.
Он рассмеялся, покачал головой, и я пошёл дальше.
Рынок встретил меня шумом и суетой. Когда я подошёл ближе, шум оглушил меня. Тысячи голосов сливались в один сплошной гул, в котором невозможно было разобрать отдельных слов. Кричали торговцы, спорили покупатели, плакали дети, где-то играла музыка, где-то ржали лошади. Воздух был густым, тяжёлым от запахов — жареного мяса, свежей рыбы, пряностей, кожи, сена и ещё сотни других, которые невозможно было определить.
Я сделал глубокий вдох и шагнул в толпу. Меня сразу же обступили люди. Торговцы хватали за рукав, зазывали к своим прилавкам, кричали, предлагали, уговаривали. Я шёл, не останавливаясь, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не запутаться в этом хаосе.
— Молодой человек! Свежая клубника! Первая в этом году! — кричала полная женщина с красным лицом.
— А вот перец! Заморский перец! Щепотка на похлёбку — и король оближется! — вторил ей бородатый мужчина в засаленном фартуке.
— Рыба! Свежая рыба! Только из реки! — надрывался рыбак, размахивая серебристой тушей.
— Амулеты! Амулеты от сглаза! От порчи! От неразделённой любви! — зазывал тощий старик с длинными седыми усами.
Я пробирался сквозь толпу, стараясь не наступать на ноги и не задевать локтями. Меня толкали, обгоняли, кто-то наступил мне на ногу, кто-то толкнул в спину, кто-то пронёсся мимо с тележкой, едва не сбив с ног. Я чувствовал себя неуютно, но в то же время... живо. По-настоящему живо.
— Рунные светильники из Винтерфелла! — услышал я вдруг. — Северное качество! Служат пятьдесят лет!
Я повернул голову. Невысокий коренастый мужчина с рыжей бородой, заплетённой в косичку, стоял за прилавком, заваленным светильниками. Его глаза — маленькие, хитрые — смотрели на мир с насмешливым прищуром. На голове у него был забавный колпак с кисточкой.
— Подойдите, не стесняйтесь! — крикнул он, заметив мой взгляд.
Я подошёл. Светильники были разными — большими и маленькими, круглыми и квадратными, с разными рунами и разным цветом свечения. Некоторые горели ровным синим светом, другие — мягким зелёным, третьи — тёплым золотистым.
— Из Винтерфелла? — переспросил я, взяв в руки один из них.
— А то! — гордо ответил торговец. — Северяне своё дело знают. У них там каждый второй — рунный мастер. Холод заставляет изобретать.
— А это что? — я указал на другой прилавок, где стояли какие-то пластины с мерцающими рунами.
— Обогреватели! — пояснил мужчина. — Кладёшь под подушку — и спишь как в летнюю ночь. Даже в самые лютые морозы. Тоже с севера. А вот это, — он указал на третий прилавок, — амулеты из Лесного Края. С эльфийской защитой. Ни один сглаз не пробьёт.
— А из Маритии?
— А из Маритии — южные обереги, — он показал на небольшие подвески с тёплым янтарём. — От дурного глаза, от лихого человека, от чёрной мысли. Бабки южные в них душу вкладывают.
Я смотрел на всё это разнообразие и думал о том, что во времена Лирнана таких технологий не существовало. Рунные светильники, обогреватели, охранные амулеты, бытовые артефакты — всё это появилось позже. Время не стоит на месте.
— Сколько стоит этот? — спросил я, указывая на самый простой светильник.
— Десять серебряных, — ответил торговец.
— Дорого.
— Зато качество, господин хороший! — обиделся он. — Пятьдесят лет гарантии! Магию почти не тратит!
Я покачал головой и пошёл дальше. У меня не было десяти серебряных. У меня вообще не было много денег — жалование писца невелико, а я ещё не привык тратить. Я знал одну лавку — в конце рынка, у самого моста. Там сидел старый мастер по имени Олдрик, который делал лучшие рунные светильники во всём Элдориане. Правда, в последнее время поговаривали, что он отошёл от дел и передал лавку своей дочери. Но светильники, говорят, всё ещё хорошие и такие же дешевые.
Лавка оказалась на месте. Я толкнул дверь, и колокольчик над входом звякнул, оповещая хозяев о приходе гостя.
— Сейчас-сейчас! — раздался женский голос из глубины лавки. — Не уходите!
Из-за занавески вышла девушка. Она была невысокой, с тёмными волосами, собранными в небрежный пучок, и глазами, которые смотрели на мир с усталой приветливостью. На ней был кожаный фартук, испачканный чем-то маслянистым, и руки её были в мелких царапинах.
— А, Корвин, — сказала она, узнав меня. — Давно не заходил. Как старый светильник?
— Сломался, — сказал я, протягивая ей останки. — Совсем. Руны потускнели, стекло треснуло.
Девушка — кажется, её звали Эльза — взяла светильник, повертела в руках, покачала головой.
— Да-а-а, — протянула она. — Отжил своё. Лет пять ему было?
— Девять.
— Девять лет! — она присвистнула. — Для такой старой модели — это почтенный возраст.
— Жаль, — сказал я. — Привык к нему.
— Всему своё время, — вздохнула Эльза. — Пойдём, выберем новый.
Она повела меня в глубь лавки, где на полках стояли десятки светильников — больших и маленьких, круглых и квадратных, с разными рунами и разным цветом свечения. Глаза разбегались.
— Вот этот, — сказала Эльза, указывая на один. — С рунами огня. Светит ярко, но быстро расходует магию. Хорош для тех, кто много работает по ночам.
— Дорогой?
— Десять серебряных.
— Дорого.
— А вот этот, — она перешла к другому прилавку. — С рунами воды. Светит мягко, ровно, магию почти не тратит. Хватит на семь лет.
— Сколько?
— Пятнадцать.
— Ещё дороже.
Эльза вздохнула, упёрла руки в бока.
— А сколько у тебя с собой, летописец?
— Пять серебряных.
— Пять? — она скривилась. — За пять серебряных я могу предложить тебе только вот это.
Она достала с нижней полки маленький, неприметный светильник с потускневшими рунами.
— Это что? — спросил я.
— А это, — сказала Эльза, — старый светильник. Ему лет пять, наверное. Руны не огня и не воды — руны воздуха. Светит слабо, но магию не тратит почти. И скорее всего никогда не сломается.
— Почему никогда?
— Потому что он сделан на совесть, — усмехнулась она. — Отец всегда говорил: «Хорошая вещь должна жить вечно». Вот этот — как раз из таких. Неяркий, но надёжный.
Я взял светильник в руки. Он был лёгким, почти невесомым. Стёкла были чистыми, без трещин, и руны на боку — хоть и потускневшие — всё ещё были видны. Я поднёс его к свету, и внутри что-то слабо засветилось — едва заметно, как отражение далёкой звезды.
— Сколько? — спросил я.
— Четыре серебряных.
— Беру.
Я отсчитал монеты, и Эльза упаковала светильник в тряпицу, перевязала бечёвкой. Мы попрощались и я вышел из лавки.
***
Светильник удобно лежал в сумке, оттягивая плечо своей невесомой тяжестью. Я решил дальше прогуляться и сам того не заметил, как ноги понесли меня к востоку.
Университет Магических Искусств встретил меня всё той же величественной тишиной. Высокие башни из тёмного камня уходили в небо, узкие окна мерцали магическим светом. Я остановился у главных ворот, за которыми виднелся внутренний двор с фонтаном в центре.
— Каким он был во времена Лирнана? — подумал я.
Наверное, значительно меньше. И тише. И, может быть, проще. Тогда здесь учились только избранные — те, у кого был дар, те, кто мог позволить себе платить за обучение. Теперь Университет разросся, поглотил соседние здания, и в его стенах звучала не только человеческая речь, но и эльфийская. Я вспомнил рассказ Лирнана о том, как он пробирался в библиотеку через старую калитку, как договаривался с хранителем, как впервые увидел Селину.
— Что бы ты сказал, увидев это? — прошептал я. — Обрадовался бы? Или опечалился?
Ветер не ответил. Только вздохнул, пролетая над башнями. Я пошёл дальше.
Район эльфов располагался в западной части города, за дворцом. Я никогда там не был — не потому, что боялся или избегал, а просто... не выпадала возможность. Моя жизнь проходила в архиве, на рынке и в редких прогулках по центру. Западная часть была для меня чужой, почти легендарной. Но сегодня я решил, что пора.
Дорога туда заняла не больше получаса. Я шёл по широким улицам, мимо аристократических особняков, мимо правительственных зданий, мимо садов, где уже распускались первые цветы. Чем ближе к западу, тем тише становилось вокруг. Исчезли крики торговцев и звон монет. Исчезли бегущие дети и громкие разговоры. Осталась только тишина — спокойная, глубокая, почти эльфийская.
Район эльфов начинался неожиданно. Просто за очередным поворотом улица стала другой — шире, чище, вымощенная белым камнем, который блестел на солнце, как свежевыпавший снег. Дома здесь были невысокими, изящными, с резными балконами и узкими окнами, в которых отражалось небо. Вместо привычных черепичных крыш — плоские, увитые плющом, и на каждой крыше — маленький садик с цветами, которые, казалось, цвели круглый год.
А главное — люди и эльфы ходили здесь вместе. Я остановился, глядя на эту картину, и не мог поверить своим глазам. Эльфийка в серебристом платье разговаривала с человеческим торговцем о цене на травы. Человеческий ребёнок играл с эльфийским у фонтана, и их смех был таким звонким, таким чистым. Старый эльф с длинной косой сидел на скамейке и читал книгу, а рядом с ним дремал человеческий старик, опираясь на трость.
— Вот это да, — прошептал я.
Я никогда не видел такого. В центре города эльфы держались обособленно, редко появлялись на рынке, ещё реже — в тавернах. А здесь они жили обычной жизнью. Торговались, смеялись, спорили, мирились. Как люди. Как все. И я вдруг понял — об этом, наверное, мечтал Лирнан. О мире, где не важно, какой ты крови. Где важно только то, кто ты есть.
— Ты бы хотел жить здесь, — сказал я ему мысленно. — Правда?
Я бродил по улицам, разглядывая вывески лавок — на двух языках, человеческом и эльфийском. Заглянул в один дворик, где росло дерево с серебристой листвой — таких я никогда не видел. Остановился у фонтана, где вместо воды струился какой-то светящийся туман, и долго смотрел, как он переливается на солнце.
— Необычно, правда? — раздался голос за спиной.
Я обернулся. На скамейке сидела эльфийская девушка — совсем юная, по крайней мере на вид. Светлые волосы струились по плечам, глаза были цвета молодой листвы, и в них светилось то спокойствие, которое бывает только у тех, кто живёт не одну сотню лет. На ней было простое серое платье, без украшений, и только маленький амулет на груди.
— Простите, не хотел вас беспокоить, — сказал я, чувствуя себя неловко.
— Вы не беспокоите, — ответила она. — Вы просто смотрите. Как ребёнок, который впервые увидел звёзды.
— Наверное, так и есть, — признался я. — Я никогда не был в этой части города.
— Видно, — усмехнулась она. — Вы смотрите на всё с таким удивлением, словно здесь случилось чудо.
— А разве нет? — спросил я. — Люди и эльфы живут вместе. Это ли не чудо?
Она посмотрела на меня долгим взглядом, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я не смог разгадать.
— Для вас — возможно, — сказала она. — Мы же уже привыкли, хоть и живём тут недавно.
Я удивленно поднял бровь.
— Недавно по эльфийским меркам, — улыбнулась она. — По человеческим — целая вечность.
Я кивнул, соглашаясь.
Она вдруг наклонила голову, прищурилась, вглядываясь в моё лицо.
— У вас чуть заострённые уши, — сказала она. — Я не заметила сразу.
Я машинально коснулся уха. Действительно, кончики были чуть острее, чем у обычных людей. Я знал об этом, но старался не обращать внимания. Волосы скрывали. Но здесь, под ярким солнцем, в компании эльфийки, скрывать было глупо.
— Мой далёкий предок был из эльфийского рода, — сказал я. — Очень далёкий. Много поколений назад.
— Это объясняет многое, — кивнула она. — Ваши глаза тоже... не совсем человеческие.
— Какие?
— Светятся. Чуть-чуть. В темноте вы, наверное, видите лучше других.
— Не замечал, — соврал я.
Она помолчала, потом спросила:
— Как вас зовут? — спросила она.
— Корвин, — ответил я. — Я летописец.
— А меня — Ирвин, — сказала она. — Ученица травницы.
— Приятно познакомиться, Ирвин.
— Взаимно, Корвин.
Мы ещё немного поговорили. Она рассказывала о травах, которые растут в эльфийских садах, о том, как отличать ядовитые от съедобных, о том, что магия — это не только заклинания, но и умение слушать мир. Я слушал, кивал, иногда задавал вопросы.
— Вам пора, — сказала она наконец, взглянув на небо. — Солнце садится.
— Да, — ответил я. — Мне нужно во дворец. Дела.
— Вы работаете во дворце?
— В архиве. Храню старые свитки, пишу хронику.
— Значит, вы хранитель памяти, — сказала она. — Это важная работа.
— Кто-то должен это делать, — ответил я.
Она встала, поправила платье, кивнула на прощание.
— Приходите ещё, Корвин-летописец, — сказала она. — Здесь всегда рады тем, кто умеет слушать.
— Приду, — пообещал я.
Она ушла, оставив после себя лёгкий аромат эльфийских трав. Я постоял ещё немного, глядя на пустую скамейку, и пошёл к дворцу.
***
Дорога обратно заняла меньше времени — я шёл быстро, почти бежал. Солнце клонилось к закату, и тени становились длинными, путались под ногами. Город готовился ко сну: торговцы закрывали лавки, зажигались первые фонари, где-то играла музыка.
Я думал о том, что увидел сегодня.
— Лирнан мечтал об этом, — сказал я себе. — О мире без стен.
Я подошёл к дворцовым воротам, показал стражнику пропуск. Тот кивнул, пропуская меня внутрь. Коридоры были пустыми — слуги разошлись по своим комнатам, придворные ужинали в своих покоях, и только стража мерно топала по коридорам.
Я прошёл в архив, закрыл за собой тяжёлую дверь. В комнате было темно и тихо. Только запах старых книг и пергамента — такой родной, такой успокаивающий. Я достал из сумки новый светильник, поставил на стол. Провёл пальцем по потускневшим рунам. Внутри что-то слабо мерцнуло — и затихло.
— Завтра, — сказал я. — Завтра Лирнан продолжит рассказ.
Я зажёг обычную свечу, сел за стол и открыл чистый лист пергамента.
— История Лирнана Валориса, — написал я. — Часть третья. Север.
И отложил перо до следующей ночи.