Я сидел в скрытой комнате архива, перебирая исписанные листы пергамента. Я захотел узнать, с чего всё начиналось.
— Лирнан, — сказал я, откладывая перо. — Вы много рассказывали о прошлой эпохе, но я хочу знать больше о вас. С самого начала. Расскажите о вашем детстве и годах вашей юности.
Кристалл молчал. Я уже привык к его паузам — они могли длиться минуту, а могли затянуться на всю ночь. Он ответил не сразу.
— Детство, — повторил он. Голос был тихим, задумчивым. — Ты правда хочешь узнать о моём детстве, летописец?
— Да. Я хочу знать всё.
— Тогда... я должен начать не с себя. Чтобы понять моё детство, нужно понять, кем были мои родители и как они стали теми, кем стали. Без этого... без этого ты не поймёшь, каково мне было расти между ними.
— Расскажите.
— Это долгая история и не самая счастливая.
— Я готов слушать.
— Что ж тогда слушай. Эта история о том, как одна любовь может осветить целую жизнь — и как та же любовь может превратить жизнь в проклятие для всех, эта история о моих родителях...
Я взял перо, обмакнул в чернила, приготовился записывать.
***
Отец Лирнана, Эдрик, родился в тени своего великого отца. Эльдар Мудрый — так называли короля, правившего до него. Эльдар был учёным, философом, собирателем знаний. Он мог цитировать древние манускрипты часами, разбирался в магии, астрономии, истории, но совершенно не умел быть отцом.
— Сын, — говорил он, заглядывая в детскую раз в месяц, — ты должен учиться и познавать мир. Знания — это сила.
Эдрик учился. С утра до ночи. Языки, история, математика, этикет, фехтование, верховая езда. Расписание было составлено так плотно, что у мальчика не оставалось времени на игры, на друзей, на детство. Его день был расписан по минутам — подъём в шесть, завтрак в половине седьмого, затем два часа изучения магии, час истории, час математики, обед, снова занятия, фехтование, верховая езда, ужин, и наконец — сон. Ни минуты для себя. Ни минуты для того, чтобы просто побыть ребёнком.
Мать, королева Мирелла, была женщиной красивой и холодной. Она изменяла мужу открыто, и весь двор об этом знал. Эльдар делал вид, что не замечает — ему было важнее закончить очередной труд по истории древних цивилизаций. Мирелла не пыталась скрываться — у неё были любовники, балы, развлечения. Она появлялась в покоях сына раз в неделю, только чтобы убедиться, что он не умер. Поэтому никто не удивился, когда она сбежала из дворца с одним из своих любовников — молодым капитаном гвардии, красивым и пустым, как стеклянная безделушка.
Эдрику тогда было двенадцать. Он стоял у окна и смотрел, как мать садится в карету и уезжает навсегда. Она не обернулась. Не помахала рукой. Просто исчезла за воротами, оставив сына с отцом, который не замечал его, и с нянькой, которая пыталась заменить ему обоих родителей.
Единственным теплом в его жизни была нянька по имени Марта. Она жалела мальчика, баловала тайком, приносила сладости и рассказывала сказки на ночь. Марта была простой женщиной из народа — коренастая, сильная, с морщинистым лицом и добрыми глазами. Она не умела читать, но знала сотни историй — о героях, о драконах, о любви, которая побеждает смерть.
— Ты не слушай их, — шептала она, укрывая Эдрика одеялом. — Ты хороший. Ты добрый. Вырастешь — всем покажешь.
— Кому показать? — грустно спрашивал Эдрик, пряча лицо в подушку.
— Всем. Миру покажешь. Ты же король будущий.
— Я не хочу быть королём, — всхлипывал мальчик. — Я хочу, чтобы меня любили.
— Будут, — вздыхала Марта, гладя его по голове. — Обязательно будут. Просто подожди.
Она не говорила ему, что королей не любят. Их боятся. Им подчиняются. Их ненавидят. Но не любят.
Эдрик ждал. Ждал, когда отец заметит его. Ждал, когда мать вернётся. Ждал, когда кто-то скажет ему простое, тёплое слово. Но никто не говорил. Только Марта. Всегда только Марта.
Когда Эльдар умер — тихо, во сне, над очередным свитком, — Эдрику едва исполнилось двадцать.
Он стоял над телом отца и не чувствовал ничего. Ни горя, ни облегчения, ни пустоты. Только холод. Тот же холод, который он чувствовал всю жизнь. Он смотрел на морщинистое лицо, на закрытые глаза, на руки, сложенные на груди, и ничего не чувствовал.
— Ты теперь король, — сказал канцлер, кладя ему руку на плечо. — Королевство ждёт.
Эдрик кивнул и принял корону. Она была тяжёлой. Тяжелее, чем он думал.
Первые годы были тяжёлыми. Молодого короля не воспринимали всерьёз. Советники пытались манипулировать, соседи проверяли на прочность, знать интриговала. Эдрик ошибался, учился, ошибался снова, но постепенно он набрал силу. Он оказался талантливым правителем — не таким мудрым, как отец, но более практичным. Он строил дороги, укреплял армию, наводил порядок в законах. Люди его полюбили — за справедливость и доступность. Он мог выслушать простого крестьянина, мог заступиться за обиженного, мог наказать знатного, если тот нарушал закон.
— Настоящий король, — говорили в народе. — Не то что некоторые.
Но внутри у Эдрика по-прежнему было холодно. Он правил, воевал, вершил суд — и чувствовал пустоту. Дворец был полон людей, но он был один. Марта умерла через год после его коронации — тихо, во сне, как и его отец. Эдрик сидел у её постели, держал её морщинистую руку и плакал. Впервые за много лет.
— Не плачь, — прошептала она перед смертью. — Ты хороший король. Я горжусь тобой.
— Я не хочу быть королём, — ответил он. — Я хочу, чтобы ты осталась.
— Всему своё время, — улыбнулась она. — Всему своё время.
Она закрыла глаза и больше не открыла их. Эдрик остался один.
— Тебе нужна жена, — твердили советники. — Наследник нужен.
— Успеется, — отмахивался Эдрик.
Он не хотел жениться по расчёту. Не хотел политического союза, холодной постели, вежливых улыбок. Он хотел любви. Той самой, о которой читал в книгах и которую никогда не видел в родительском доме. Той, о которой рассказывала Марта в своих сказках.
На пятый год правления степняки активизировались. Племена, кочующие за восточными границами, объединились под началом харизматичного вождя по имени Боруг-хан и начали совершать набеги на пограничные деревни. Эдрик мог послать генералов. Мог отсидеться в столице. Но он помнил, что настоящий король должен быть там, где опасно.
— Я поведу войско сам, — объявил он совету.
— Ваше Величество, это рискованно, — забормотали советники. — Вы можете погибнуть. Наследника нет.
— Если я погибну — значит, не заслуживал трона. А наследник... Будет, когда придёт время.
Он ушёл в поход с сотней воинов. Путь лежал через всю страну — мимо цветущих долин, через дремучие леса, по каменистым предгорьям. Эдрик ехал впереди на белом коне, погружённый в свои мысли. Он одержал победу без особых усилий — степняки не ждали такого быстрого ответа — и теперь возвращался в столицу. По пути он решил заглянуть в город, о котором много слышал, но никогда не видел. Город, где встретил свою судьбу.
***
Медные Холмы стояли на торговом пути, но до столицы отсюда было далеко, а до границы — рукой подать. Городок жил своей жизнью: кузницы дымили с утра до ночи, на базаре торговали скотом и зерном, в трактире шумели проезжие купцы.
Главной достопримечательностью городка была кузница Бенедикта Тяжелой Руки. Огромный, как гора, Бенедикт славился на всю округу своим мастерством. Говорили, что его мечи не тупятся сто лет, его подковы служат до самой смерти коня, а его плуги режут землю так бережно, что урожай вырастает вдвое. Но ещё больше, чем кузнец, славилась его дочь Серена. О ней ходили легенды: говорили, что она одна может поднять наковальню, что однажды подралась с тремя наёмниками и одержала победу, что отказала самому богатому жениху в округе, что у неё золотые руки и серебряный смех.
Эдрик ничего этого не знал. Он просто въехал в городок, конь захромал, и он спросил дорогу до кузницы.
Кузница встретила его жаром и звоном. Эдрик заглянул внутрь и замер. У наковальни стояла девушка. Рыжие волосы стянуты на затылке, рукава засучены до локтей, на лице — сосредоточенность и пот. В руках — тяжёлый молот, которым она орудует так легко, будто это детская игрушка. Она ковала подкову. Ритмичные удары, поворот заготовки, ещё удар. Музыка.
Эдрик смотрел и не мог отвести взгляд. В этой девушке было что-то такое... живое. Настоящее. Не такое, как придворные дамы с их приторными улыбками и пустыми разговорами.
Девушка подняла глаза.
— Чего встал? — спросила она звонко. — Проходи, коли пришёл. Или ты по делу, или любопытствуешь?
— По делу, — ответил Эдрик, входя. — Конь подкову потерял.
— Давай посмотрим.
Она вышла из кузницы, вытирая руки о фартук. Осмотрела копыто, покачала головой.
— Плохо ковали. Гвозди кривые, подкова не по размеру. Перековывать надо.
— Сделаешь?
— Сделаю. Но не сразу. Очередь есть.
— Я заплачу вдвойне.
Девушка усмехнулась:
— Богатый, значит? А мне плевать на твои деньги. Очередь — она для всех одна. Хоть король будь, хоть нищий.
— А если я действительно король?
Девушка окинула его взглядом. Дорогая одежда, благородная осанка, усталые, но добрые глаза.
— Похож, — сказала она. — На короля похож. Не врёшь?
— Не вру.
— Ну тогда проходи. Для короля сделаю вне очереди. В конце концов, ты наш главный защитник.
Эдрик рассмеялся. Впервые за много лет.
Изначально планировалось заночевать в Медных Холмах и утром ехать дальше. Но он пробыл три дня.
Он сидел в кузнице часами, наблюдая за работой Серены. Смотрел, как ловко она управляется с молотом, как хмурится, выковывая сложную деталь, как улыбается, когда получается. Слушал её смех и чувствовал, как внутри оттаивает что-то, замёрзшее давным-давно.
Вечерами они сидели на завалинке и разговаривали. Эдрик рассказывал о дворце, о войне, о том, как тяжело быть королём. Серена слушала, кивала, изредка вставляла слово.
— А ты? — спросил он однажды. — Ты здесь всегда жила?
— Всегда. Здесь родилась, здесь и помру.
— Не хотела бы увидеть столицу?
— Хотела. Интересно же, как люди живут. Но кто ж меня туда повезёт?
— А если бы нашёлся кто?
Серена посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты о чём, король?
Эдрик соскочил с завалинки и опустился перед ней на колени. Прямо в пыль.
— Ты будешь моей королевой, — сказал он. — Я понял это в тот миг, как увидел тебя у наковальни. Выходи за меня.
Серена опешила:
— Ты с ума сошёл! Король — и кузнецкая дочка? Над тобой же смеяться будут!
— Пусть смеются. Я король. Мне решать.
— А я? Может, я не хочу быть королевой?
— А ты счастлива здесь?
Серена открыла рот и закрыла. Она вдруг поняла, что не знает ответа. Счастлива ли она? Работа есть, отец рядом, соседи любят... Но есть ли в жизни то самое, от чего искры летят? То, о чём поют в песнях? То, из-за чего бросают всё и уходят в неизвестность?
— Встань, — сказала она тихо. — Люди смотрят.
— Не встану, пока не ответишь.
— Дурак ты, король. Настоящий дурак.
— Знаю. Ответишь?
Серена вздохнула, улыбнулась и протянула руку:
— Ладно. Будь по-твоему. Только предупреждаю: я характерная.
— Мечтаю об этом, — ответил Эдрик, сжимая её ладонь.
Утром третьего дня они обвенчались в местной церкви. Скромно, без свидетелей, только Бенедикт и пара служек. Серена стала королевой.
Тяжелее всего далось прощание с отцом. Бенедикт, огромный, как гора, стоял у кузницы и смотрел, как дочь собирает вещи. Он не плакал — не умел, — но глаза его покраснели, а руки, сжимавшие дверной косяк, дрожали.
— Папенька, — Серена обняла его. — Я буду писать. Каждую неделю.
— Писать она будет, — буркнул Бенедикт. — А читать я, по-твоему, умею?
— Тогда найму тебе чтеца или сама приеду.
— Далеко тут ездить.
— Тогда ты приедешь. Будешь гостить у нас во дворце.
Бенедикт фыркнул:
— Во дворце. С моими-то руками. Я там всё переломаю.
— А ты не ломай. Ты просто будь рядом. Ты же у меня один.
Бенедикт вздохнул, обнял дочь своими ручищами, прижал к груди так, что она охнула.
— Будь счастлива, лисица моя, — прошептал он. — Если что не так — сразу возвращайся. Я всегда приму.
— Счастлива буду, папенька. Обязательно буду.
Она уехала с королём. Бенедикт стоял у кузницы до вечера, глядя вслед удаляющейся кавалькаде. А потом зашёл внутрь и работал до утра — чтобы не думать. Чтобы не плакать.
Он умер через пять лет, так и не увидев внука.
***
Столица встретила Серену холодом. Придворные дамы смотрели на неё с плохо скрытым презрением. «Кузнецкая дочка» — это словосочетание стало её вторым именем. Шепотки за спиной, улыбочки, прикрытые веерами, «случайные» оплошности с этикетом.
Серена терпела. Ради Эдрика. Она научилась держать вилку, выучила правила, перестала громко смеяться при посторонних. Но внутри кипело.
— Они меня ненавидят, — жаловалась она Эдрику ночами. — Я им чужая.
— Плевать на них, — отвечал Эдрик. — Ты моя жена. Ты королева.
— Обязаны — не значит будут.
— А ты не обращай внимания. Будь собой. Я тебя такой полюбил.
Но «быть собой» при дворе, где каждый шаг оценивают, каждое слово взвешивают, — невозможно. Серена пробовала. Она смеялась — её называли вульгарной. Она шутила — её называли глупой. Она молчала — её называли высокомерной.
Единственным человеком, кто принял её сразу, была нянька Герта. Она пришла в первый же день и сказала:
— Вы не слушайте их, Ваше Величество. Они все злые от скуки. А вы — живая. Это их и бесит. Держитесь меня.
Серена расцеловала старуху. Герта стала ей больше чем служанкой — подругой, матерью, советчицей.
Через пять лет Серена родила сына. Роды были тяжёлыми. Эдрик метался по коридору, рвал на себе волосы, грозил всех казнить. Когда наконец раздался детский плач, он рухнул на колени прямо посреди каменного пола.
— Жива? — закричал он. — Жива?!
— Жива, — улыбнулась усталая повитуха, вытирая руки. — И мальчик жив. Здоровый, крепкий. Весь в отца.
Эдрик вбежал в спальню. Серена лежала бледная, мокрая от пота, но улыбалась. Рядом с ней, запеленутый в белое, лежал крошечный комочек.
— Сын, — прошептал Эдрик, протягивая руки к ребёнку. — Наш сын.
— Назовём Гаретом, — сказала Серена. — В честь дедушки.
— Гарет, — повторил Эдрик, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Под стать будущему королю.
Он поцеловал жену, поцеловал сына и заплакал. Впервые на людях.
В первые месяцы после родов Серена быстро восстанавливалась. Она вставала, ходила и кормила сына сама, чем шокировала придворных. Гарет рос здоровым и спокойным ребёнком, редко плакал. Однако через три года начались проблемы. Сначала Серена почувствовала слабость, которую списывала на усталость. Затем появились головокружения, а позже — боли.
Эдрик созвал лучших лекарей. Те разводили руками:
— Мы не понимаем, Ваше Величество. Организм истощён. Словно кто-то высасывает из неё силы.
— Так сделайте что-нибудь! Травы, зелья, магию!
Маги пришли, посмотрели, покачали головами:
— Тело отказывается. Только время и покой.
Времени не было. Серена таяла день ото дня. Щёки ввалились, веснушки побледнели, глаза потускнели. Она уже не вставала, только лежала и смотрела в окно. Гарета к ней пускали каждый день. Она находила силы улыбаться ему, гладить по головке, шептать ласковые слова.
— Мама скоро поправится, — говорила она. — Ты не бойся. Мама всегда будет с тобой.
Гарет не понимал. Он был слишком мал.
Последние недели Эдрик не отходил от постели. Спал рядом, на полу. Не брился, не мылся, не выходил.
— Иди, — шептала Серена. — Ты нужен королевству.
— Королевство подождёт. Ты важнее.
— Я умираю, любовь моя.
— Не смей так говорить.
— Это правда, но я не боюсь. Я прожила с тобой восемь лет. Для меня это больше, чем вечность с другим.
— Не уходи. Прошу.
— Обещай, что будешь жить. Что вырастишь нашего сына. Что расскажешь ему обо мне.
— Обещаю.
— И ещё. Если когда-нибудь полюбишь снова... — Серена запнулась, сглотнула. — Я не ревную. Я хочу, чтобы ты был счастлив.
— Никогда. Никого. Кроме тебя.
Серена улыбнулась, погладила его по щеке холодной рукой:
— Глупый ты, король. Самый лучший, самый глупый, самый любимый.
Она умерла на закате. Солнце садилось за окном, заливая комнату золотым светом. Серена вздохнула в последний раз — и закрыла глаза. Эдрик закричал. Так, что сбежалась вся стража. Так, что придворные в ужасе крестились. Так, что Гарет проснулся в детской и заплакал, сам не зная почему. Король просидел у тела жены до утра. А утром вышел к придворным — седой.
— Похоронить королеву на кладбище королей, — сказал он глухо.
— Но Ваше Величество, она же простолюдинка... — начал было канцлер.
Эдрик посмотрел на говорившего таким взглядом, что тот осекся и побледнел.
— Ещё одно слово — и ты присоединишься к ней, но не на кладбище королей.
Больше никто не возражал.
Серену похоронили в королевской усыпальнице. На могиле Эдрик поставил статую — девушка с молотом в одной руке и цветком в другой. Каждую неделю он приходил на могилу. Сидел часами, молчал, иногда разговаривал с ней — рассказывал, как растёт Гарет.
Гарет вырос на рассказах о матери. Герта каждый вечер перед сном рассказывала ему истории: как мама смеялась, как мама пела, как мама работала в кузнице, какой бойкой она была.
— Она была сильная? — спрашивал Гарет.
— Сильнее многих мужиков, — отвечала Герта. — И добрая. Никогда не обижала слабых.
— Я буду таким, как она.
— Обязательно будешь. Ты ведь её сын.
Гарет хранил в медальоне портрет матери. И когда становилось тяжело, открывал и смотрел на эти рыжие волосы, на эти веснушки, на эту улыбку.
— Я справлюсь, мама, — шептал он. — Ты меня видишь? Я справлюсь.
***
Целый год после смерти Серены Эдрик был тенью. Он правил, но без огня. Воевал, но без страсти. Жил, но не чувствовал вкуса жизни. Днём — король, приёмы, указы, советы. Ночью — запертые покои, старые письма, взгляд в огонь.
Гарет рос рядом, но Эдрик не замечал, как быстро взрослеет сын. Слишком больно было смотреть на эти рыжеватые волосы, на эти веснушки — напоминание о потерянном счастье.
Но советники давили:
— Ваше Величество, нужен наследник. Нужен союз. Нужна жена.
— У меня есть сын.
— А если с ним что-то случится?
— Тогда династия прервётся.
Эдрик был готов на всё, лишь бы не предавать память Серены. Но через ещё пять лет пришлось сдаться. Эльфы закрыли границы, торговля замерла, казна пустела. Союз с Великим Лесом стал жизненно необходим.
— Ты должен жениться на эльфийской принцессе, — сказал канцлер. — Ради королевства. Ради народа. Ради Гарета.
Эдрик долго молчал. Смотрел на портрет Серены, висевший на стене. На её рыжие волосы, на её веснушки, на её улыбку.
— Она бы поняла? — спросил он у портрета.
Портрет молчал.
— Она бы поняла, — ответил он сам себе.
— Да, — сказал он канцлеру. — Ради королевства и Гарета.
Он должен был жениться на эльфийской принцессе.