Прошло два месяца и скоро должна была наступить осень.
Он встречался с Селиной почти каждый день — в библиотеке, на рынке, на набережной. Они гуляли, спорили, смеялись, и каждый раз, когда он брал её за руку, мир исчезал. Оставались только она и он.
Он даже несколько раз тайком приводил её во дворец. Герта, ворча, помогала им пробраться через боковые коридоры, чтобы никто не заметил. Селина смотрела на роскошь королевских покоев широко раскрытыми глазами, но не завидовала. Только удивлялась.
Он стал больше времени проводить с матерью. Они гуляли по саду, говорили о магии, о жизни. Аэлин иногда рассказывала о Великом Лесе и своей прошлой жизни. Но чаще она молчала. Просто сидела рядом, и этого было достаточно.
Лирнан также часто переписывался с Гаретом. Брат отвечал редко, но письма его были тёплыми, почти как в детстве. Он рассказывал о своей жизни, о том, как он строит быт со своей женой и готовится к тому, чтобы принять корону.
Время текло медленно, мирно и спокойно.
***
Наступила осень. Ветер срывал листья с деревьев, кружил их в воздухе, бросал на мокрую землю. Дождь барабанил по окнам, небо постоянно хмурилось, и солнце появлялось редко, словно стесняясь этой серости. Во дворце жгли камины, слуги кутались в тёплые накидки, и даже в коридорах чувствовался холод, который пробирался сквозь стены.
В один из дней Лирнан сидел в эльфийском саду и смотрел на мать. Она медитировала под старым дубом, как всегда. Её поза была неизменной — прямая спина, сложенные на коленях руки, закрытые глаза. Ветер играл с её серебристыми волосами, и в свете утреннего солнца она казалась частью самого сада, его душой, его памятью. Но что-то изменилось. Что-то было не так.
— Мама, с тобой всё хорошо? — спросил он, хотя знал, что ответ будет таким же, как всегда.
— Да, — ответила она, не открывая глаз. — Просто я немного устала. Слишком многое я отдала.
— Что значит "отдала"?
Она не ответила. Только чуть заметно покачала головой.
Лирнан хотел спросить ещё, но что-то в её лице остановило его. Она выглядела такой хрупкой, такой уставшей. И он боялся, что если будет настаивать, то сделает только хуже. Словно его слова могли сломать её, рассыпать, как старую, пересохшую ветку.
— Ты слишком много медитируешь, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Может, отдохнёшь? Пойдём в покои, я принесу чай.
— Я отдыхаю, — ответила она. — По-своему.
Он не стал спорить, но в ту ночь он не спал. Лежал в кровати, глядя в потолок, и думал о матери. О том, как она изменилась. О том, как быстро она уставала. О том, что она сказала: "Слишком многое я отдала". Что она отдала? Кому? Зачем? Он не находил ответов. Только тревога росла, как снежный ком.
На следующее утро он проснулся рано. Солнце ещё не взошло, и в комнате было темно. Он лежал, слушая, как дождь стучит по крыше, и чувствовал, как внутри растёт странное, тяжёлое чувство. Он решил, что какое-то время не будет видеться с Селиной и посвятит это время матери. Он не хотел объяснять почему. Не хотел говорить, что с мамой что-то было не так. Что он боится за неё. Он не хотел тревожить Селину своими страхами. У неё и так хватало забот — учёба, экзамены, наставница, которая вечно недовольна.
— Просто скажу, что есть дела во дворце, — решил он. — Она поймёт.
Он оделся, накинул плащ и вышел в коридор. Коридоры были пустыми. Только стража мерно топала по коридорам, да где-то вдалеке слышались голоса слуг — они начинали свой день, не зная, что в душе принца поселилась тревога. Лирнан шёл быстро, но не бежал. Ему нужно было увидеть Селину. Сказать ей, что он не сможет приходить. Объяснить, что это ненадолго, что он вернётся.
Придя в библиотеку он увидел её издалека. Она сидела за своим обычным столом, окружённая стопками книг. Увидев его, она улыбнулась, но в улыбке было что-то странное, напряжённое. Как будто она ждала чего-то.
— Ты рано, — сказала она.
— Я не надолго, — ответил он, садясь напротив. — Я... я не смогу приходить какое-то время.
— Почему? — Она нахмурилась, и в её глазах мелькнула тревога.
— Дела во дворце. — Он старался говорить спокойно, но голос дрогнул. — Нужно помочь матери. И отец... отец тоже требует внимания.
Она смотрела на него долгим взглядом. В её глазах было что-то, чего он не мог понять. Может быть, недоверие. Может быть, понимание.
— Всё в порядке? — спросила она.
— Да. — Он улыбнулся, но улыбка вышла слабой, почти жалкой. — Просто забот прибавилось.
— Ты уверен?
— Уверен.
Она хотела спросить ещё, но не стала. Только кивнула.
— Хорошо. Я буду ждать.
Она опустила глаза, и он заметил, что её руки дрожат. Она тоже хотела что-то сказать. Он видел это по её лицу, по тому, как она кусала губу, как теребила край рукава, как её взгляд метался по сторонам, не находя опоры.
— Селина, — сказал он. — Ты хочешь что-то сказать?
— Нет, — слишком быстро ответила она. — Всё в порядке.
— Ты уверена?
— Да. — Она подняла глаза, и в них блестели слёзы. — Потом. Я скажу потом. Когда... когда ты вернёшься.
Он не стал спрашивать. Не стал настаивать. Он подумал, что у неё, наверное, какие-то проблемы в Университете. Или с отцом. Или с братьями. Он не хотел её тревожить. Он и так уже тревожил её своим уходом.
— Хорошо, — сказал он. — Я вернусь. Обязательно.
Она улыбнулась, но в глазах её осталась тревога. И ещё что-то — может быть, страх.
— Береги себя, — сказала она.
— Ты тоже.
Он встал, хотел поцеловать её в лоб, как обычно, но она вдруг сама шагнула к нему и обняла. Крепко, отчаянно, как будто прощалась навсегда. Её пальцы вцепились в его плащ, лицо уткнулось в грудь.
— Что-то случилось? — спросил он, чувствуя, как его сердце забилось быстрее.
— Нет, — прошептала она. — Просто... просто обними меня.
Он обнял её. Чувствовал, как она дрожит, как бьётся её сердце, как её дыхание сбивается. И не понимал, почему.
— Я вернусь, — повторил он, гладя её по волосам.
— Я знаю, — ответила она. — Знаю.
Она отпустила его, отвернулась к окну. Её плечи дрожали.
— Иди, — сказала она. — У тебя дела.
— До свидания, Селина.
— До свидания, Лирнан. И что бы ни случилось, помни: я тебя люблю.
Он вышел, чувствуя, как внутри всё сжимается. Что-то было не так. Что-то он упускал. Но он не мог понять, что именно. Он просто знал, что оставляет её с чем-то невысказанным. И это мучило его.
Он шёл по мокрым улицам, и дождь хлестал по лицу. Ветер срывал с деревьев последние листья, кружил их в воздухе, бросал под ноги. Город был серым, холодным, чужим. Люди спешили по своим делам, укрываясь от непогоды под капюшонами и навесами.
Он думал о Селине. О том, что она хотела сказать, но не сказала. О её дрожащих руках, о её отчаянном объятии, о её глазах, полных слёз. О том, как она смотрела на него, как будто видела в последний раз.
— Что происходит? — спросил он у ветра.
Ветер не ответил. Только завыл сильнее.
Он ускорил шаг. Ему нужно было вернуться во дворец. Нужно было быть рядом с матерью. Лирнан вернулся во дворец после той короткой встречи с Селиной с тяжёлым сердцем. Дождь всё ещё лил, не переставая, и казалось, что само небо оплакивало что-то, чего он ещё не понимал. Он прошёл в свои покои, переоделся в сухое и долго сидел у окна, глядя, как капли стекают по стеклу, искажая очертания сада.
В следующие три дня пролетели как один миг. Лирнан приходил к матери каждое утро. Они завтракали вместе, гуляли по саду, говорили о пустяках. Аэлин казалась спокойной, даже умиротворённой. Она не жаловалась, не грустила, не боялась. Она становилась ещё прозрачнее, ещё тише. Иногда Лирнану казалось, что он слышит её дыхание только потому, что прислушивается.
На четвёртый день она позвала его к себе.
— Садись, — сказала она, указывая на стул у окна. — Нам нужно поговорить.
Лирнан сел. Что-то в голосе матери заставило его насторожиться. Она говорила спокойно, но в этом спокойствии было что-то окончательное.
— Я скоро уйду, — сказала Аэлин просто.
— Уйдёшь? Куда?
— Туда, откуда не возвращаются.
Лирнан замер. Сердце пропустило удар.
— Ты... умираешь?
— Скоро моя душа вернется в объятия Великого леса.
— Но ты же бессмертна! Ты проживёшь ещё тысячи лет!
— Я могла бы. Если бы не отдала свою силу.
— Кому? Зачем?
Аэлин улыбнулась.
— Тебе, конечно.
Лирнан непонимающе смотрел на неё. Слова не укладывались в голове.
— Когда ты родился, ты был слаб, — объяснила Аэлин. — Слишком слаб для полукровки. Твоё человеческое тело не справлялось с эльфийской кровью. Ты мог умереть.
— Я не знал...
— Никто не знал. Кроме меня и повитухи. Я отдала тебе часть своей силы. Каплю за каплей, год за годом. Каждый урок магии, каждое заклинание, каждое прикосновение — я вкладывала в тебя себя.
— Но почему ты не сказала?
— Затем, что это был мой выбор. Моя материнская любовь — такая, какой я её понимала. Ты не должен был чувствовать вину.
Лирнан молчал. Внутри всё переворачивалось.
— Сколько... сколько у тебя осталось?
— Месяц. Может, два. Магическая энергия уходит медленно, но неотвратимо.
— Есть же способ! Магия, ритуалы, эльфийские лекари! Я пошлю посла в Великий Лес, я...
— Нет. — Аэлин остановила его жестом. — Это не нужно. Я прожила множество веков. Я видела рождение и гибель империй. Я любила, рожала, учила. Мой путь завершён.
— Но я не готов! — вырвалось у Лирнана. — Ты не можешь уйти сейчас! Ты мне нужна!
— Я всегда буду рядом, — сказала она. — Это не изменится никогда. Я буду с тобой — в твоей крови, в твоей магии, в твоей памяти. Я не исчезну полностью.
Лирнан заплакал. Аэлин обняла его — неумело, как всегда, но в этом объятии было больше тепла, чем за все предыдущие годы. Он чувствовал, как её руки, холодные и тонкие, обнимают его, как её дыхание касается его щеки.
— Не плачь, — прошептала она. — Я не хочу, чтобы ты плакал.
— Я не могу, — ответил он. — Я не могу тебя потерять.
— Ты не теряешь. Ты просто... отпускаешь.
Они сидели так долго, и время не хотело останавливаться.
Последующий месяц Лирнан запомнил навсегда. Каждый день он приходил к матери. Они сидели в эльфийском саду, пили чай из редких трав, говорили о магии, о жизни, о смерти. Аэлин рассказывала о своём детстве в Великом Лесу, о матери, о первых веках, когда королевство было другим. Она говорила тихо, почти шёпотом, и иногда её голос прерывался, но она продолжала, словно боялась не успеть.
— Ты счастлива? — спросил он однажды.
— Счастье... Что это такое? Для эльфов нет счастья. Есть покой. Есть гармония. Есть принятие.
— А у людей есть.
— Да. У людей есть счастье. И боль. И страсть. И отчаяние. Вы живёте так быстро, так ярко, так отчаянно. Мы, эльфы, завидуем вам — самим себе не признаваясь.
— Ты завидуешь людям?
— Иногда. Их способности любить по-настоящему. Гореть. Страдать. Умирать за любовь. Мы так не умеем.
— Но ты ведь любила отца?
— Я... уважала его. Ценила. Была благодарна. Но любовь? Настоящая, человеческая, сжигающая? Нет. Я не способна на это.
— А меня?..
Аэлин долго молчала. Потом повернулась и посмотрела ему в глаза — прямо, открыто, без эльфийской отстранённости.
— Ты единственный, кого я любила по-настоящему. По-человечески. Ты моя кровь. Моя плоть. Моя душа. Я отдала тебе всё, что могла.
Лирнан сжал её руку и не отпускал до вечера.
И всё же время неумолимо текло дальше. Аэлин угасала медленно, но неотвратимо.
Кожа её становилась всё прозрачнее, глаза — всё глубже, голос — всё тише. Она почти не вставала с кресла у окна, только смотрела на небо и иногда шептала что-то на эльфийском. Лирнан не всегда понимал слов, но чувствовал их смысл — прощание. Прощание с лесом, с солнцем, с ветром, с жизнью.
Он не отходил от неё. Приносил ей цветы из сада — те, что ещё цвели, несмотря на осень. Рассказывал новости, хотя новостей почти не было. Читал вслух эльфийские стихи — те, что она учила его в детстве. Его голос звучал тихо, иногда срывался, но он продолжал, потому что знал — она слушает.
Иногда она отвечала. Иногда просто сжимала его руку. Иногда улыбалась той странной, эльфийской улыбкой, которую он так и не научился понимать.
Герта приходила каждый день, приносила еду, которую Аэлин почти не трогала, меняла воду, поправляла одеяло. Она не плакала при Лирнане, но он видел, как её руки дрожат.
— Красивая она, — говорила Герта. — Даже сейчас. Особенно сейчас.
— Она всегда была красивой, — отвечал Лирнан.
— Не так. Раньше она была красивой, как статуя. А теперь — как живая.
Лирнан понимал. Мать действительно менялась. Эльфийская отстранённость уходила, уступая место чему-то человеческому — теплу, нежности, грусти. Она стала мягче. Она стала ближе.
— Я становлюсь такой, какой никогда не была, жаль, что так поздно, — прошептала она однажды.
— Никогда не поздно, — ответил Лирнан.
— Для эльфов — поздно. Мы не меняемся. Только перед самым уходом.
— Тогда я рад, что вижу тебя такой.
Аэлин улыбнулась. По-настоящему, впервые в жизни.
Она сидела в кресле, укрытая пледом, и смотрела в окно. На небо. На облака. На птиц, которые улетали на юг. Лирнан сидел рядом, держал её за руку и молчал. Ему не нужно было слов. Он просто был рядом. Она попросила открыть окно. В комнату ворвался холодный ветер, и Аэлин закрыла глаза, вдыхая его.
— Пахнет снегом, — сказала она. — Скоро зима.
— Скоро, — ответил Лирнан.
— Я люблю зиму. Она честная. Не прячет своей холодности.
Она заснула. Лирнан не убирал руки. Он сидел и смотрел на её лицо — спокойное, красивое, почти прозрачное. Он хотел запомнить каждую черточку, каждую морщинку, каждый серебристый волос.
Неминуемое случилось в ночь осеннего равноденствия. Луна была полной, холодной, яркой. Она заливала эльфийский сад серебряным светом, и деревья шелестели тише обычного — словно прощались.
Аэлин попросила вынести её в сад. Лирнан сам отнёс мать на руках, усадил под старым дубом, где они сидели столько раз. Она была лёгкой, как пух, и он чувствовал, как её сердце бьётся всё реже.
— Здесь хорошо, — сказала она. — Здесь я учила тебя слышать деревья. Помнишь?
— Помню.
— Ты был способным учеником. Лучшим.
— Ты была лучшей учительницей.
Они помолчали. Аэлин смотрела на луну, Лирнан — на мать.
— Я хочу, чтобы ты кое-что знал, — сказала она. — Ты был моей гордостью. Моей радостью. Моей любовью. Я не умела это показать и теперь жалею…
— Я знаю, мама.
— Я буду с тобой всегда. В каждой капле твоей крови. В каждом всплеске магии. В каждом вдохе.
— Я буду помнить.
— Помнить мало. Надо жить. По-настоящему. По-человечески. Гореть, любить и страдать. Не бойся боли — она делает нас живыми.
— Я буду стараться...
Аэлин закрыла глаза. Дыхание её становилось всё тише, всё реже.
— Мама?..
— Я здесь, — прошептала она. — Ещё немного.
Луна светила всё ярче. Казалось, сам свет струится с небес, обнимая уходящую королеву.
— Красиво, — сказала Аэлин. — Так красиво...
Она вздохнула в последний раз и замерла.
Лирнан сидел, держа её за руку, и чувствовал, как тепло уходит из тела. Как рука становится холодной. Как уходит то, что было с ним всю жизнь. Он не плакал. Он просто сидел и смотрел.
Под утро пришла Герта. Увидела, поняла, перекрестилась.
— Боги… Упокойте её душу…
— Она ушла, — тихо сказал Лирнан.
Он поцеловал мать в холодный лоб и закрыл ей глаза.
***
Похороны назначили на вечер. По эльфийским традициям не торопились с погребением — верилось, что душа уходит не сразу, и нужно дать ей время попрощаться с миром. До вечера тело Аэлин оставалось в её покоях, окружённое цветами и свечами.
Лирнан не мог оставаться во дворце. Не мог сидеть в своей комнате, глядя в потолок, и ждать, когда настанет час прощания. Ему нужно было выйти. Нужно было поговорить. Он решил пойти к Селине.
Он шёл быстро, почти бежал. Сердце колотилось где-то в горле. Он знал, что должен сделать. Должен сказать ей правду. Всю. О матери, о себе, о том, почему не приходил так долго. О том, что она для него значит. Он больше не мог прятаться. Не мог лгать. Не мог делать вид, что всё в порядке. Улицы были почти пусты. Фонари только начинали зажигаться, и их свет падал на мокрую мостовую жёлтыми пятнами. Дождь перестал, но ветер был холодным, и он кутался в плащ, чувствуя, как дрожит.
Он думал о Селине. О её улыбке, о её смехе, о том, как она смотрела на него, когда он рассказывал о матери. О том, как она обнимала его в последнюю встречу и говорила: «Что бы ни случилось, помни: я тебя люблю». Он не ответил тогда. Не успел. Но теперь он ответит.
Библиотека встретила его тишиной. Свет едва пробивался сквозь узкие окна, и в этом свете пылинки танцевали медленно, словно прощаясь. Он прошёл в дальний зал, туда, где они обычно сидели. За столом было пусто. Книги лежали на своих местах, но не было её. Не было её палочки, её улыбки, её смеха. Он подошёл к столу, провёл пальцем по гладкой поверхности.
— Вы кого-то ищете? — раздался голос за спиной.
Лирнан обернулся. Старый хранитель стоял у стеллажа, опираясь на трость. Его лицо было морщинистым, глаза мудрыми и грустными.
— Селину, — ответил Лирнан. — Девушку, которая... которая часто здесь бывала.
— Знаю, — кивнул хранитель. — Она просила передать вам кое-что.
Он достал из-за пазухи конверт — простой, без подписи, без украшений. Протянул Лирнану.
— Просила отдать, если вы придёте.
Лирнан взял конверт. Его пальцы дрожали. Хранитель поклонился и ушёл, оставив его одного.
Лирнан сел в дальний угол, туда, куда не доходил свет. Сель на старый стул, положил конверт на колени и долго смотрел на него, не в силах открыть. Он боялся. Боялся слов, которые могли быть там написаны. Боялся, что они разрушат последнюю надежду. Он открыл. Почерк был знакомым — торопливым, с округлыми буквами, такими же, как её улыбка.
"Мой дорогой Лирнан.
Я не знаю, с чего начать. И не знаю, как закончить. Просто пишу, как чувствую.
Я уезжаю. Далеко. В другое королевство, за Эренделл. Там есть академия, где учат той магии, о которой я мечтала. Наставница говорила, что у меня есть дар, но его нужно развивать. А здесь, в Альдорейне, я не смогу.
Я хотела сказать тебе это лично. Честно. Я приходила в библиотеку каждый день, ждала, надеялась, что ты придёшь и я смогу сказать.
Прости, что не сказала раньше. Прости, что не попрощалась как следует. Просто у меня не хватило сил. Если бы я увидела тебя, я бы не уехала. А я должна.
Я не знаю, когда вернусь. Может, через год. Может, через десять. Но я вернусь. Обязательно.
Я люблю тебя, Лирнан. Помни это. Что бы ни случилось.
Твоя Селина".
Лирнан перечитал письмо дважды. Трижды. Десять раз.
Слова не менялись. Она уехала. Она не попрощалась. Она ждала, а он не пришёл. Он сжал письмо в кулак, потом разжал, расправил, боясь порвать. Бумага была мятой, но буквы оставались.
— Я не знал, — прошептал он. — Я не знал...
Он закрыл глаза. Перед внутренним взором встало её лицо. Её улыбка. Её глаза, полные слёз, когда она обнимала его в последний раз.
— Что бы ни случилось, помни: я тебя люблю.
Он не плакал. Он сидел, глядя в одну точку, и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Сначала мать. Теперь она. Два самых важных человека в его жизни ушли. Одна навсегда. Другая — неизвестно на сколько.
Время пролетело так быстро.
Он хотел закричать. Выпустить эту боль наружу, чтобы она разорвала тишину, чтобы кто-то услышал, чтобы кто-то пришёл и сказал, что всё будет хорошо. Но крик застрял в горле. Он сидел в углу библиотеки, сжимая письмо в руках, и плакал. Тихо. Беззвучно. Слёзы текли по щекам, падали на бумагу, размывали чернила, но он не замечал. Его безмолвный крик никто не услышал. Он не знал, сколько просидел так. Час. Два. Может, больше. Когда он вышел из угла, хранитель уже сидел на своём месте, перебирая старые книги. Увидев Лирнана, он поднял голову.
— Вы нашли, что искали?
— Да, — ответил Лирнан. Голос его был чужим, хриплым. — Я... я больше не приду.
Хранитель посмотрел на него долгим взглядом.
— Жаль, — сказал он.
Лирнан хотел сказать что-то ещё, но не нашёл слов. Он повернулся и пошёл к выходу.
— Ваше высочество, — окликнул его хранитель.
Лирнан обернулся и даже не удивился тому, что его раскрыли.
— Крепчайте, — сказал старик. — Крепчайте, Ваше Высочество.
Лирнан кивнул и вышел.
Он вернулся во дворец, прошёл в свои покои, сел на кровать и долго смотрел в стену. Перед ним лежало письмо и амулет матери, который она отдала ему много лет назад. Похороны должны были состояться через несколько часов.
***
Аэлин похоронили в эльфийском саду, под тем самым дубом, где она провела последние дни.
Небо было серым, низким, и мелкий дождь моросил, не переставая. Казалось, сама природа оплакивала уход эльфийской принцессы, покинувшей лес много лет назад и так и не вернувшейся. Лирнан стоял у края могилы, сжимая в руке амулет подаренный Аэлин, и смотрел, как гроб медленно опускают в землю. Когда гроб опустили в землю, Лирнан подошёл к могиле. Опустился на колени, провёл рукой по холодной земле.
— Прощай, мама, — прошептал он. — Спасибо за всё.
Эдрик тоже пришёл проститься. Он был в чёрном плаще, опирался на трость. Его лицо, изрезанное морщинами, было бледным, глаза покраснели — может быть, от ветра, может быть, от слёз. Он стоял у могилы, не проронив ни слова, и смотрел, как земля покрывает тело женщины, которая была его женой, но так и не стала любимой.
— Она была хорошей женщиной, — сказал он наконец. Голос его дрожал. — Я был плохим мужем. Прости меня, Аэлин.
Он поклонился, опираясь на трость, и отошёл в сторону. Лирнан смотрел на отца и чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему он не мог дать имени. Не злость. Не обиду. Просто... горечь.
Гарет приехал, узнав о смерти мачехи. Он стоял рядом с Лирнаном, положив ему на руку плечо и почти всё время молчал.
Из Великого Леса также пришла делегация. Пять эльфов в серебристых одеждах, с длинными светлыми волосами и печальными глазами. Они привезли цветы — светящиеся, нежные, такие, какие растут только в глубине леса. И тихо пели на своём языке. Прощание с принцессой, которая покинула лес, но не забыла его. Королева Морвен не приехала. Она прислала только письмо — короткое, холодное, официальное. Лирнан не читал его. Герта сказала, что там были соболезнования. Он не поверил.
Лирнан остался сидеть у могилы матери до самой ночи. Он сжимал в руке амулет, подаренный матерью. Серебряный лист на цепочке. Последний подарок.
Гарет подошёл, помог ему встать.
— Пойдём, — сказал он. — Холодно.
— Ещё немного, — ответил Лирнан.
Гарет не стал его торопить и остался вместе с ним. Вместе с безмолвной скорбью. Через какое-то время они вернулись во дворец, оставив за спиной могилу, старый дуб и тихий шёпот ветра.