Процессия растянулась на целую милю.
Впереди ехали эльфийские всадники на белоснежных конях, чьи гривы были заплетены в серебряные косы, а сбруя украшена крошечными колокольчиками, издававшими мелодичный, едва слышный звон. За ними — повозки с дарами: ткани, что меняли цвет на свету, переливаясь от золотого к синему и обратно; амулеты, светящиеся в темноте мягким голубоватым светом, похожие на осколки луны; вино, выдержанное тысячу лет, в хрустальных бутылях, которые везли на бархатных подушках. Потом — стража в сверкающих доспехах, с длинными копьями и щитами, на которых был выгравирован герб Великого Леса — серебряный лист. И наконец — открытая золотая колесница, запряжённая шестью белыми лошадьми, в которой стояла принцесса Аэлин.
Горожане столицы высыпались на улицы. Они никогда не видели эльфов так близко. Кто-то крестился, кто-то шептал молитвы, кто-то просто заворожённо смотрел, раскрыв рты. Дети забирались на плечи отцам, чтобы лучше видеть, старухи протягивали руки, словно надеялись коснуться этого чуда.
Аэлин смотрела в ответ. Город поразил её. Такой шумный, такой грязный, такой... живой. Люди толкались, кричали, смеялись, плакали. Дети бежали за колесницей, протягивая руки, старухи крестились, торговцы выкрикивали товары, рвя глотки. Воздух был густым от запахов — пота, хлеба, навоза, цветов, которые горожане бросали под ноги лошадям.
— Как они быстро живут, — прошептала она сопровождающей фрейлине, эльфийке по имени Лауриэль, которая изучала людей столетиями. — Как будто каждый день — последний.
— Так и есть, — ответила Лауриэль, поправляя серебряную диадему на голове принцессы. — Для них каждый день может стать последним. Они не знают, сколько проживут. Болезнь, война, несчастный случай — всё может оборваться в любой миг.
— Это ужасно.
— Это прекрасно, — мягко возразила фрейлина. — Они ценят каждое мгновение. Радуются солнцу, дождю, первому снегу. Смеются над глупыми шутками. Плачут из-за пустяков. Живут так, словно каждый миг — драгоценность. Мы... мы так не умеем.
Аэлин задумалась. Тысяча лет жизни — разве это дар? Или проклятие? Она видела, как умирали её родные, как старели друзья, как лес менялся вокруг неё. Но она никогда не боялась смерти. Она просто знала, что когда-нибудь она придёт. А эти люди... они боялись. И от этого жили ярче.
У ворот дворца её ждал король. Она увидела его издалека — высокого, в чёрном костюме, с седой головой, в которой виднелись редкие пряди чёрных волос. Он был красив — той суровой красотой, которая не боится морщин и времени. Но в глазах его застыла такая тоска, такая глубокая, вековая печаль, что Аэлин сразу поняла: этот человек знает, что такое терять.
— Приветствую тебя, принцесса, — сказал он официально, склонив голову в лёгком поклоне.
— Приветствую тебя, король, — ответила она, тоже склоняя голову.
И между ними словно стеклянная стена встала. Холодная, прозрачная, невидимая, но непреодолимая.
***
Аэлин старалась. Она учила человеческий язык, хотя знала его в совершенстве ещё до прибытия — эльфы изучают языки смертных с детства, чтобы понимать врагов и союзников. Она появлялась на всех приёмах, улыбалась придворным, терпеливо сносила их вопросы и перешёптывания. Она пыталась понять этот странный мир людей.
— Ваше Величество, а правда, что эльфы не спят? — спрашивали дамы, разглядывая её с головы до ног.
— Спят. Но меньше, — отвечала Аэлин.
— А правда, что вы не стареете?
— Правда.
— А правда, что вы можете читать мысли?
— Нет, — терпеливо отвечала она. — К сожалению.
«К сожалению, — добавляла она про себя, — иначе я бы знала, что вы обо мне на самом деле думаете».
Придворные её не принимали. Слишком холодная, слишком чужая, слишком… нечеловеческая. Даже улыбка её казалась им странной — словно она улыбается не им, а чему-то за их спинами, что только она видит.
— Эльфийка, — шептались за спиной. — Холодная, как лёд. Разве может такая любить?
— Говорят, у них вместо сердца — камень.
— И детей они не рожают, а находят в лесу.
— А уши... вы видели её уши?
Аэлин слышала эти шепоты. Эльфийский слух позволял слышать разговоры за сто шагов, даже сквозь закрытые двери. Она делала вид, что не замечает. Но внутри накапливалась горечь, как вода в чаше, которую никто не выливает.
Эдрик старался не меньше. Он дарил ей подарки: драгоценности, которые носили королевы прошлых веков; ткани из дальних стран, такие тонкие, что проходили сквозь кольцо; украшения с рубинами и сапфирами, которые стоили целых состояний. Он пытался говорить по-эльфийски, коверкал слова, путал окончания, но старался. Он даже приказал разбить во дворце сад в эльфийском стиле — с ручьями, мостиками, беседками и деревьями, привезёнными из самого Великого Леса.
— Тебе нравится? — спрашивал он, показывая сад.
— Очень красиво, — отвечала Аэлин. — Спасибо.
Она говорила искренне. Сад был прекрасен — архитекторы постарались воспроизвести эльфийскую эстетику. Но в её голосе не было тепла. Потому что эльфы не умеют вкладывать тепло в слова. Они просто говорят.
Эдрик ждал. Ждал, что она оттает, что улыбнётся по-настоящему, что хоть раз посмотрит на него не как на чужого. Он ждал и не дождался. Люди не умеют ждать так, как эльфы. Для них год — это много. Для эльфов год — это миг.
Иногда ночами они лежали рядом в огромной королевской постели и молчали. Каждый думал о своём.
— О чём ты думаешь? — спросил однажды Эдрик, глядя в потолок.
— О доме, — ответила Аэлин.
— Скучаешь?
— Не знаю. — Она помолчала. — Эльфы не скучают так, как люди. Мы просто помним.
— А ты помнишь что-то хорошее?
— Помню лес. Как ветер шумит в кронах. Как звёзды отражаются в озёрах. Как пахнет земля после дождя.
— Здесь тоже есть лес.
— Другой. — Она покачала головой. — Здесь всё другое. Воздух, вода, земля. Даже звёзды здесь другие.
Эдрик замолчал. Он хотел спросить: «А обо мне ты думаешь? О нас?» — но не спросил. Боялся услышать правду.
Аэлин тоже молчала. Она думала о том, что этот человек ей не чужой. Что она хочет его понять. Но не знает как.
— Ты можешь научить меня? — спросила она однажды, когда они сидели в эльфийском саду.
— Чему? — удивился Эдрик.
— Быть человеком.
Эдрик долго смотрел на неё. Потом улыбнулся — впервые за много месяцев.
— Попробую.
Он учил её смеяться по-настоящему, а не вежливо. Учил злиться, когда что-то не так. Учил плакать, когда больно. Учил быть живой.
У него плохо получалось. У неё — ещё хуже.
— Ты как лёд, — говорил он. — Красивый, но холодный.
— А ты как огонь, — отвечала она. — Яркий, но сжигаешь всё, к чему прикасаешься.
Они не подходили друг другу. Они оба это знали. Но деваться было некуда.
***
Через год брака Аэлин поняла, что беременна. Она сидела в эльфийском саду, смотрела на закат и слушала своё тело. Внутри неё росла новая жизнь — странная, непостижимая, соединившая две крови. Она чувствовала, как она пульсирует, как требует места, как тянет силы. Эльфийская магия, текущая в её жилах, смешивалась с человеческой кровью, которую дал ребёнку отец.
— Ты чувствуешь? — спросила она, когда Эдрик пришёл к ней.
— Что? — не понял он.
— Ребёнка. Он шевелится.
Эдрик приложил руку к её животу. Замер. И вдруг лицо его осветилось такой радостью, какой Аэлин не видела никогда. Словно солнце вышло из-за туч. Словно он снова стал молодым.
— Жив, — прошептал он. — Наш ребёнок жив.
— Конечно жив. Что с ним сделается?
— У людей бывает по-разному. — Он посмотрел на неё с такой болью, что Аэлин поняла. — Дети умирают. Даже до рождения.
Аэлин поняла: он боится. Боится потерять ещё одного. Боится, что история повторится. Что она умрёт, как Серена. Что ребёнок умрёт, не родившись.
— Я эльфийка, — сказала она. — Я сильнее человеческих женщин. Со мной всё будет хорошо.
Она верила в это. Она ошиблась.
Беременность протекала тяжело. Организм Аэлин, привыкший к эльфийской магии, сопротивлялся человеческому плоду. Её тошнило, кружилась голова, она падала в обмороки. Эльфийские лекари, привезённые из Великого Леса, разводили руками.
— Мы не знаем, как помочь, — сказал главный лекарь, старый эльф с серебряной бородой. — Такое случается редко. Очень редко.
— Что случается? — спрашивал Эдрик в панике, рвя на себе волосы.
— Смешение кровей. Организм матери не всегда принимает ребёнка. Он видит в нём чужеродное тело и пытается отторгнуть.
— Сделайте что-нибудь!
— Мы делаем всё возможное, Ваше Величество. Но эльфийская магия здесь бессильна. Нужно время. И покой.
Эдрик метался по дворцу, рвал на себе волосы, молился всем богам, которых знал. Аэлин лежала в постели и смотрела в потолок.
— Не бойся, — говорила она ему. — Я справлюсь.
— Я не хочу тебя потерять.
— Не потеряешь. Я бессмертна.
— Никто не бессмертен по-настоящему.
Она улыбнулась той самой странной, эльфийской улыбкой:
— Ты прав. Но я постараюсь задержаться.
Ребёнок, которого назвали Лирнан, родился в грозовую ночь. Молнии били в башни Элдориана одна за другой, словно само небо гневалось. Ветер выл так, что старые слуги крестились и шептали молитвы. Дождь хлестал, как из ведра, заливая улицы, и вода в реках поднялась так высоко, что затопила набережные.
В королевских покоях горели свечи — сотни свечей, отбрасывавших на стены пляшущие тени. Повитухи метались вокруг роженицы, служанки подавали воду и полотенца, лекари бормотали заклинания.
Эдрик стоял за дверью и считал удары своего сердца.
Каждый крик Аэлин отдавался в нём болью. Он представлял, как ей больно, и ненавидел себя за то, что не может помочь.
— Почему так долго? — спрашивал он у служанок.
— Первенцы всегда долго, Ваше Величество. Особенно такие.
— Какие — такие?
— Полукровки, — тихо ответила служанка и покраснела, поняв, что сказала лишнее.
Эдрик побледнел. Он почему-то не думал об этом. О том, что ребёнок может быть… другим.
Наконец раздался крик. Не человеческий — более тонкий, более звонкий, похожий на пение. И вслед за ним — тишина. Такая глубокая, что Эдрик испугался — не случилось ли чего.
Он ворвался в комнату. Аэлин лежала бледная, мокрая от пота, с тёмными кругами под глазами. Но она улыбалась. Рядом с ней, запеленутый в белое, лежал крошечный комочек.
— Сын, — прошептала она. — У нас сын.
Эдрик подошёл, заглянул в лицо ребёнку — и замер. У мальчика были эльфийские глаза. Миндалевидные, чуть раскосые, едва светящиеся в полумраке. И уши — чуть заострённые, чуть длиннее человеческих, выдающие кровь древнего народа.
— Он… — Эдрик не мог подобрать слов.
— Он наполовину эльф, — тихо сказала Аэлин. — Он соединит наши миры. Ты не рад?
Эдрик молчал. Он смотрел на сына и видел в нём не чудо, а приговор. Этот мальчик будет жить вечно. Он увидит, как отец превращается в прах. Он будет помнить то, что Эдрик никогда не узнает. И главное — он будет вечным напоминанием о том, что Эдрик предал память Серены.
— Я… я рад, — соврал он. — Просто устал. День был тяжёлый.
Он поцеловал жену в лоб, потрогал ребёнка за щеку — мягкую, бархатистую — и вышел.
В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза.
— Боги… — прошептал он. — За что?
Ответа не было.
***
С того дня между супругами выросла ещё большая стена.
Эдрик стал ещё более замкнутым. Он приходил к сыну, смотрел на него, иногда гладил по голове — и уходил. Он пытался любить, но что-то мешало. Может, память о Серене. Может, страх перед будущим. Может, просто усталость.
Аэлин видела это. Она не понимала людских чувств, но чувствовала холод.
— Ты не любишь его, — сказала она однажды, когда они остались вдвоём.
— Люблю, — ответил Эдрик. — Просто по-своему.
— По-людски?
— Да. По-людски. Мы, люди, не умеем любить вечно. Мы любим сильно, но недолго. И когда нам больно — закрываемся.
— Ты закрылся?
— Давно. Ещё когда Серена умерла.
Аэлин кивнула. Она не ревновала — эльфы не ревнуют к мёртвым. Но всё же ей было горько.
— Я тоже закрыта, — сказала она. — С детства. Меня так воспитали. Может, мы просто не умеем быть открытыми?
— Может, — согласился Эдрик. — Но что с этим делать?
— Не знаю.
Они стояли в детской, глядя на спящего сына, и молчали. Каждый думал о своём. Каждый был один.
И всё же прошлое не отпускало. Во дворце постоянно вспоминали Серену. Слуги — шёпотом, боясь, что король услышит. Придворные — с придыханием, вздыхая о «старых добрых временах». Герта — со слезами на глазах, перебирая старые письма.
— Ах, если бы королева Серена была жива, — вздыхали старухи. — Она была такая добрая, такая простая, такая своя.
— А эта эльфийка — холодная, как статуя. Разве может она заменить нашу королеву?
Аэлин слышала. Эльфийский слух позволял слышать то, что не предназначено для ушей. Она делала вид, что не замечает, но внутри накапливалась горечь.
Однажды она не выдержала и спросила у Герты:
— Расскажи мне о ней. О Серене.
Герта удивилась. Старая нянька подняла голову от вязания и посмотрела на королеву долгим, изучающим взглядом.
— Зачем вам, Ваше Величество?
— Хочу понять. Почему все её так любят.
Герта вздохнула, отложила вязание, села на скамеечку и начала рассказывать. Она рассказывала долго — час, два, три. О том, как Серена смеялась — так, что стены дрожали. О том, как она работала в кузнице, не боясь испачкать руки. О том, как она заступалась за слуг перед придворными, как кормила бедных из королевской кухни, как пела песни в часовне, хотя голос у неё был не самый лучший. О том, как умирала на руках у короля, шепча слова любви.
Аэлин слушала и чувствовала странное чувство. Не ревность — эльфы не ревнуют. Скорее, зависть. Зависть к тому, что эта женщина умела то, чего не умела она. Жить. Любить. Быть счастливой.
— Я никогда такой не стану, — сказала Аэлин тихо.
— И не надо, — ответила Герта. — Вы просто другая.
— Но он любит только её.
— Он любит её память. — Марта покачала головой. — Это не одно и то же.
Аэлин задумалась. Может, старуха права? Может, она слишком требовательна? Может, нужно просто жить и не ждать невозможного?
Она старалась. Честно старалась. Но холод никуда не делся.
***
Аэлин старалась быть хорошей матерью. По-своему. Она приходила к Лирнану каждый день. Садилась у окна, брала его на руки и рассказывала истории. О древних лесах, где деревья помнят рождение звёзд. О магии, текущей в крови каждого эльфа. О великих героях, живших тысячи лет назад. Её голос был красив — как журчание ручья, как шелест листвы, как далёкая песня птицы. Он убаюкивал, завораживал, уносил в далёкие миры. Но в нём не было тепла.
— Ты будешь великим, — говорила она. — Ты соединишь миры людей и эльфов. Ты станешь мостом через пропасть.
Лирнан слушал и не понимал. Зачем соединять миры, которые даже не хотят смотреть друг на друга? Зачем строить мост, если никто не хочет по нему идти?
Иногда он спрашивал:
— Мама, а ты меня любишь?
Аэлин задумывалась. Вопрос ставил её в тупик. Что такое любовь? Как её измерить? Как понять, любишь или нет? Для эльфов любовь — это не чувство. Это состояние. Оно не имеет слов.
— Я твоя мать, — отвечала она. — Конечно, люблю.
— А как это — любить?
— Это... это значит желать тебе добра. Хотеть, чтобы ты был счастлив.
— А ты хочешь?
— Да.
— Тогда почему ты никогда меня не обнимаешь?
Аэлин растерялась. Эльфы не обнимаются просто так. Объятия для них — нечто интимное, почти священное. Они обнимают только в особые моменты — при рождении, на свадьбе, перед смертью.
— Я... я не привыкла, — сказала она.
Она попыталась. Обняла его — неловко, неумело, словно впервые в жизни делала это. Лирнан прижался к ней и замер.
— Тепло, — сказал он. — У тебя тепло.
Аэлин удивилась. Она всегда считала себя холодной. Всегда думала, что в ней нет тепла. Но её сын чувствовал его.
Может быть, она была не права. Может быть, тепло было. Просто она не умела его показывать.
Она держала сына в объятиях и впервые за долгое время чувствовала, как внутри что-то оттаивает.
— Тепло, — повторила она. — Да. Тепло.
***
Кристалл мерцал в полумраке скрытой комнаты, и я чувствовал, что рассказ подходит к концу. Лирнан говорил уже несколько часов — о короле Эдрике, о Серене, о принцессе Аэлин. О том, как они встретились, как жили, как умирали. Всё это было далёким, чужим, но в каждой истории чувствовалась боль, которую он носил в себе тысячу лет.
Я молчал, переваривая услышанное.
— Должно быть, они никогда так и не полюбили друг друга, — сказал я. — По-настоящему.
Кристалл замерцал ярче.
— Не полюбили. Они были слишком разными. Слишком далёкими. Он жил прошлым, она — вечностью. Между ними всегда была пропасть. Но знаешь, летописец...
— Что?
— Каждый из них любил меня. По-своему, по-разному. Я не понимал этого тогда. Думал, они равнодушны. Что я им не нужен. Но теперь... теперь я знаю. Они делали то, что могли. Каждый по-своему.
— Вы простили их?
— Давно.
Кристалл замолчал и принялся ожидать.
— Теперь ты знаешь о моих родителях. О том, какими они были. О том, как я родился. Теперь же я расскажу о своем детстве.
Я взял перо, обмакнул в чернила.
— Я готов.
— Тогда слушай, летописец. Это история о том, как я рос в золотой клетке.
Голос его стал тише, и я чувствовал — эти воспоминания давались ему тяжелее всего. Но я готов был слушать и записывать.