Через три дня после того, как Лирнан побывал в Каменном Пике, Лиана разбудила его затемно.
— Вставай, — сказала она, стягивая с него одеяло. — Сегодня важный день.
Лирнан зажмурился от яркого света масляной лампы, которую она держала в руке.
— Какой? — пробормотал он, ещё не проснувшись.
— Увидишь. Одевайся теплее. На улице мороз, мы поедем в одну кузницу.
— К кузнице? Зачем?
— Затем, что тебе нужно дело, — ответила она, бросая на кровать тулуп. — Ты слишком задумчивый. Это заметно. А когда человек много думает, он либо мудреет, либо сходит с ума. Ты, я смотрю, склоняешься ко второму.
Лирнан хотел возразить, но Лиана уже вышла из комнаты, оставив его наедине с тулупом и сбитым с толку.
Он оделся не спеша. Тулуп был тяжёлым, тёплым, пахло от него мехом и дымом.
Они вышли за ворота Северного Приюта, когда солнце только начинало подниматься из-за гор. Утро было холодным, но ясным. Снег искрился на солнце, воздух был прозрачным, и даже издалека были видны вершины Запретных Гор, покрытые вечными снегами. Лиана шла впереди уверенно, её тёмные волосы выбивались из-под мехового капюшона и развевались на ветру. Лирнан послушно плёлся следом, всё ещё чувствуя утреннюю слабость — шрам давал о себе знать, особенно по утрам, когда тело затекало за ночь.
— Ты знаешь, куда мы идём? — спросил он, когда они свернули с главной дороги на тропу, ведущую к окраине города.
— Знаю, — ответила Лиана, не оборачиваясь. — Я здесь выросла. Каждый камень знаю.
— И что за кузница?
— Лучшая в городе. И во всём Винтерфелле, если уж на то пошло.
— Лучшая? — переспросил Лирнан. — И хозяин согласился меня принять?
— Согласился, — усмехнулась Лиана. — После того, как я ему пообещала, что ты не будешь мешать и что я помогу в его заказе на поставку военного обмундирования.
— Ты хочешь сказать, что подкупила его?
— Я хочу сказать, что он согласился тебя учить в обмен на нашу помощь. Северяне не берут взяток, — она остановилась, повернулась к нему. — Но они уважают взаимовыгодное сотрудничество.
Кузница стояла на отшибе, у подножия скалы. Огромное здание из тёмного камня, с высокой трубой, из которой валил густой дым. Вокруг валялись обрезки металла, старые подковы, сломанные инструменты. Воздух пах углём, железом и чем-то ещё — древним, могучим, что бывает только в местах, где люди работают с огнём и металлом.
— Это Бьорн, — сказала Лиана, указывая на огромного седого кузнеца, стоящего у горна.
Бьорн был настоящим северным великаном — под два метра ростом, с плечами шириной в дверной проём и руками, похожими на корни векового дуба. Седая борода закрывала пол-лица, но глаза — цепкие, острые, молодые — смотрели с хитринкой.
— Лучший в округе, — продолжала Лиана. — Он согласился научить тебя работать с металлом.
— Зачем? — удивился Лирнан. — Я не кузнец.
— Чтобы руки были заняты, — ответила она. — Когда руки заняты, голова отдыхает. Я же говорю.
Она подтолкнула его в спину и улыбнулась.
— Иди, не бойся. Он не кусается. Только громко ругается.
Бьорн оглядел юношу цепким взглядом с ног до головы. Хмыкнул. Почесал бороду.
— Я представлял тебя иначе, — прогудел он. Голос у него оказался под стать внешности — низкий, раскатистый, словно камни в горах перекатывались. — Худой. Тощий. Кожа да кости. Лиана, ты что, бродягу привела?
— Он из столицы, — ответила Лиана, скрестив руки на груди.
— Из столицы? — Бьорн присвистнул. — Ну, столичные — они неженки. Но руки... — он взял руку Лирнана, повертел, помял пальцы. — Руки длинные — для молота хорошо. По рукам видно, кто к чему приспособлен. Эти руки работали. Не в поле, не в кузнице, но работали.
— Я никогда не работал с металлом, — признался Лирнан.
— А кто с рождения умеет? — хмыкнул Бьорн. — Все учатся. Одни быстрее, другие медленнее. Третьи вообще безнадёжны. Посмотрим, к какой породе ты относишься.
Он повернулся к горну и бросил через плечо:
— Вставай к горну. Меха раздувать умеешь?
— Наверное, — неуверенно ответил Лирнан.
— "Наверное" — не ответ, — рявкнул Бьорн. — Либо умеешь, либо нет. Давай, покажи.
Лирнан подошёл к горну, взялся за рукоять мехов. Они были тяжёлыми, деревянными, с вытертой от времени рукояткой. Он начал качать — сначала осторожно, потом сильнее. Воздух со свистом врывался в топку, угли разгорались ярче, бросая на лицо багровые отсветы.
— Сильнее! — рявкнул Бьорн. — Не для бабушкиного самовара стараешься! Жару давай!
Лирнан навалился всем весом. Меха заходили ходуном, угли раскалились докрасна, и из горна вырвался столб искр.
— Добро, — кивнул Бьорн, и в его голосе впервые послышалось одобрение. — Сила есть. А терпение? Посмотрим.
Бьорн оказался суровым, но справедливым учителем. Он не делал скидок на рану, на усталость, на происхождение. Для него все были равны — люди, полукровки, даже эльфы, если бы те забрели в его кузницу, что случалось крайне редко, если не сказать никогда.
— Смотри, — сказал он, показывая очередной приём. — Видишь, как металл тянется? Он горячий, мягкий, послушный. А остынет — не согнёшь. Всё дело в моменте. Успел — сделал. Не успел — начинай сначала.
Он подал Лирнану молот. Тот был тяжёлым — килограммов пять, не меньше. Лирнан взял его с неохотой, чувствуя, как напряжение отдаётся в заживающей ране.
— Начинай с гвоздей, — сказал Бьорн, протягивая кусок железа. — Гвоздь — это тебе не меч, тут особого ума не надо. Но и в гвозде своя хитрость есть. Шляпку чтобы ровную сделал, жало чтобы острое. Попробуй.
Лирнан попробовал. Первый гвоздь вышел кривым — шляпка сплющилась с одной стороны, жало загнулось вбок.
— Криво, — сказал Бьорн.
Второй гвоздь получился толстым, больше похожим на колышек.
— Косо, — прокомментировал кузнец.
Третий — тонким и сломался, когда Лирнан пытался его закалить.
— Ни туда ни сюда, — вздохнул Бьорн. — Ты что, руками из глины лепишь? Это железо! Ему форму давать надо, а не мять как тесто!
Лирнан сжал зубы и взялся за четвёртый. Молот взлетал и падал, взлетал и падал, и в этом ритме было что-то успокаивающее.
— Молот держи ровнее! — заорал Бьорн так, что, показалось, будто стены дрожали. — Не сопи! Металл не любит, когда над ним сопят! Он, может, и железный, а душу имеет! Чует, кто с ним работает!
— У металла есть душа? — удивился Лирнан, вытирая пот со лба.
— А ты как думал? — Бьорн даже обиделся. — Всё, что из земли выходит, душу имеет. Камни, руда, металл. Ты с ним по-человечески — и он тебе по-человечески ответит. А будешь халтурить — сломается, треснет, в руки не дастся.
Лирнан замер. Эти слова — они были знакомыми. Мать говорила то же самое о деревьях, о воде, о камнях. Мир живой. Нужно только уметь чувствовать.
— Понял, — сказал он, и в его голосе появилось что-то новое. Не усталость — решимость.
— То-то же. А теперь бей! Видишь, заготовка остывает.
Лирнан продолжал бить. Четвёртый гвоздь вышел почти ровным. Почти.
— Сойдёт, — сказал Бьорн, разглядывая работу. — Для первого дня — сойдёт.
К концу дня у Лирнана болели руки, спина, плечи. Он чувствовал каждую мышцу, каждую кость, каждое сухожилие. Но голова — голова была пустой. Впервые за долгое время.
— Завтра подковы попробуем, — сказал Бьорн, когда Лирнан собрался уходить.
— Подковы? — переспросил тот.
— А что? Коням тоже ковать надо. Не всё ж мечи ковать, мечами сыт не будешь. И вообще, — добавил он, понижая голос, — гвозди — это база. Без гвоздя и подкову не сделаешь, и меч не скуёшь. Всё начинается с гвоздя.
— Я запомню, — ответил Лирнан.
— Запоминай. И завтра не опаздывать. Солнце встаёт рано, а кузница раньше.
***
Подковы пошли легче. Лирнан быстро понял принцип — гнуть, подгонять, примерять, снова гнуть. Бьорн стоял над душой, покрикивал, но уже не так грозно.
— Не так! — рычал он, когда Лирнан ошибался. — Сильнее гни! Металл не баба, нежности не понимает!
— А что понимает? — спросил Лирнан, пытаясь согнуть раскалённую полосу.
— Уверенность, — ответил Бьорн. — Металл чувствует, когда ты сомневаешься. И начинает сомневаться сам. А сомневающийся металл — это плохой металл.
Лирнан попробовал ещё раз. На этот раз — уверенно, без колебаний. Полоса согнулась ровно, как он хотел.
— Добро, — кивнул Бьорн. — Учишься.
Через три дня он уже делал подковы не хуже подмастерьев Бьорна. Конечно, они не были идеальными — где-то форма не совпадала, где-то край выходил неровным, — но Бьорн одобрительно кивал и говорил: «Неплохо. Для такого сосунка, как ты — очень неплохо».
— Я сделаю лучше, — ответил Лирнан.
— Сделаешь. Ты упрямый — это хорошо. Упрямые выживают. Упрямые учатся. Упрямые дело делают.
На следующий день Бьорн сказал:
— Хватит гвозди да подковы портить. Давай нож попробуй.
Он дал Лирнану обломок старого клинка — ржавый, зазубренный, с выщербленным лезвием.
— Перекуй. Сделай нож. Охотничий, небольшой. Чтобы в руку лёг, чтобы резал, чтобы не ломался.
Лирнан работал два дня. Он грел металл, бил, гнул, точил, снова грел. Нож рождался в муках — то лезвие выходило кривым, то рукоять не держалась, то баланс был неправильным, и клинок перевешивал.
— Не так! — рычал Бьорн. — Ты что, из дерева его делаешь? Это сталь! Она должна быть острой!
— Я стараюсь, — выдохнул Лирнан.
— Старайся лучше!
К вечеру второго дня, когда Лирнан уже отчаялся, Бьорн подошёл и положил тяжёлую руку на плечо.
— Отдохни, — сказал он. — Устал — не видишь.
— Я должен закончить, — упрямо ответил Лирнан, сжимая молот.
— Должен — в могилу ляжешь? — хмыкнул кузнец. — Иди, поешь, выспись. Утром с новыми силами. Металл не убежит.
Лирнан послушался. Вернулся в поместье, молча поужинал, лёг спать.
Утром он подошёл к заготовке, взял молот — и сделал нож за час. Ровный, острый, красивый. Лезвие блестело на солнце, рукоять из оленьего рога удобно лежала в ладони.
— Вот, — сказал Бьорн, разглядывая работу. — Это уже похоже на правду. Не на шедевр, конечно, но руки у тебя откуда надо растут.
— А меч? — спросил Лирнан.
— А меч потом попробуешь. Меч — это тебе не нож. Меч характер имеет. Ты его делаешь, а он тебя выбирает.
— Как это?
— А вот так. Придёшь — увидишь.
Ещё через пару дней Бьорн сказал:
— Ну что, парень, — он достал из сундука кусок добротной стали. — Попробуем меч. Но предупреждаю: меч — это тебе не игрушка. Если сделаешь плохо — он сломается в первом же бою. А если сделаешь хорошо... он будет служить тебе всю жизнь.
— Я понял, — ответил Лирнан.
— Тогда начинай.
Лирнан работал три дня. Сначала он грел сталь, долго, упорно, добиваясь ровного жара. Потом ковал — придавая форму клинку, вытягивая лезвие, формируя долы. Потом закаливал — опуская раскалённый клинок в масло, слушая, как оно шипит и пузырится. Бьорн не мешал. Только иногда подходил, смотрел, кивал или качал головой. Но не вмешивался.
— Почему вы не говорите, что я делаю не так? — спросил Лирнан на второй день.
— Потому что ты должен сам понять, — ответил Бьорн. — Я могу научить приёмам. Но чувствовать металл — этому нельзя научить. Это надо открыть в себе самому.
Лирнан вспомнил мать. Её уроки магии — такие же. Не приказы, не указания. Только намёки. И надежда, что он поймёт сам.
На третий день меч был готов. Это был простой клинок, без украшений, без изысков. Прямой, широкий, с удобной рукоятью из берёсты. Ни золота, ни серебра, ни драгоценных камней. Только сталь. Только дело. Но он был острым. Прочным. И удобно лёг в руку.
— Бери, — сказал Бьорн, с уважением глядя на работу. — Твой первый меч. Помни его.
— Я не могу его взять, — запротестовал Лирнан. — Это ваше железо, ваш уголь, ваш горн...
— Моё — да, — кивнул Бьорн. — А работа — твоя. Бери, не спорь. Такие вещи не дарят — их зарабатывают. Ты заработал.
Лирнан взял меч. Взвесил на руке. Провёл пальцем по лезвию — оно было острым, как бритва.
— Спасибо, Бьорн, — сказал он.
— Не за что, — ответил кузнец. — Ты парень способный. Надеюсь, не скоро ещё уедешь. Мне твоя помощь пригодится.
— Я никуда не собираюсь, — ответил Лирнан, и в его голосе не было колебаний. — Здесь мой дом теперь.
— Это хорошо, — кивнул Бьорн. — Корни пускать — дело важное. А то всё бегаете, бегаете... Куда? Зачем? Земля — она вон она, под ногами. На ней и стоять надо.
Они пожали друг другу руки — крепко, по-мужски. Лирнан повесил меч на пояс. На груди, под рубахой, висел амулет матери — серебряный лист. Тёплый, живой, как будто она всё ещё была рядом. Он вышел из кузницы и глубоко вдохнул морозный воздух.
Внутри было тепло — не от меха, не от огня. От людей, которые приняли его, несмотря ни на что. От Лианы, которая верила в него. От Бьорна, который научил его работать с металлом. От Ветра, верного коня, который ждал в конюшне.
— Ну что? — спросила Лиана, когда он вернулся в поместье.
— Что — что? — не понял он.
— Меч получился?
— Получился, — ответил он, касаясь рукояти.
— Покажешь?
— Позже, — усмехнулся он. — Не сегодня.
Она не стала настаивать. Только улыбнулась и пошла к дому.
***
Лирнан продолжал ходить к Бьорну. Днём здесь царил шум — звон металла, шипение воды, в которую опускали раскалённые клинки, тяжёлое дыхание мехов и хриплые команды кузнеца. Но к закату, когда подмастерья расходились по домам, а город затихал, кузница превращалась в иное место. Тишина опускалась на каменные стены, и только огонь в горне напоминал о том, что жизнь продолжается.
Лирнан оставался здесь допоздна почти каждый вечер. Ему нравилось это время. Нравилось сидеть у горна, смотреть на угли, которые пульсировали, как живое сердце, и слушать неторопливую речь Бьорна. Кузнец был немногословен днём, но к вечеру становился разговорчивым. Может быть, потому что уставал. Может быть, потому что тишина располагала к откровенности.
В один из вечеров они сидели у горна вдвоём. Подмастерья ушли, Лиана осталась в поместье, и только ветер выл за стенами, напоминая о том, что за пределами кузницы — холод, снег и бескрайняя северная ночь.
Бьорн помешивал угли длинным железным прутом, и искры взлетали вверх, к закопчённому потолку.
— Ты сегодня был тише обычного, — сказал он, не глядя на Лирнана. — Что-то гнетёт?
— Нет, — ответил Лирнан. — Просто задумался.
— О чём?
Лирнан помолчал. Вопрос был простым, но ответ на него — нет. Как объяснить то, что годами копилось внутри? Как рассказать о том, что сам не до конца понимаешь?
— О жизни, — сказал он наконец. — О том, зачем мы здесь. Что остаётся после нас.
Бьорн хмыкнул. Отложил прут, повернулся к Лирнану. В свете горна его лицо казалось вырезанным из старой меди — морщинистое, суровое, но не злое.
— Тяжёлые вопросы для такого молодого парня, — сказал он. — Обычно в твоём возрасте о девках думают да о драках.
— А я не обычный, — тихо ответил Лирнан.
— Это я заметил, — кивнул Бьорн. — Уши у тебя необычные. И глаза. И говоришь ты не так, как другие. Книжек начитался поди.
— Я читал книжки, — признался Лирнан. — Много. Наверное, слишком много.
— Книжки — это хорошо, — сказал Бьорн. — Я сам читать не умею, но уважаю тех, кто умеет. Знания — сила. Мой отец говорил: «Кто знает — тот владеет. Кто не знает — тот подчиняется».
— Мудрый был человек.
— Был, — кивнул Бьорн. — Умер десять лет назад. Простудился зимой.
Они помолчали. Пламя в горне потрескивало, и в этом звуке было что-то успокаивающее, почти гипнотическое.
— Я часто думаю о том, что оставлю после себя, — продолжил Бьорн. — Мечи, подковы, ножи... Они будут жить дольше меня. Кто-то, через сто лет, возьмёт в руки меч, который я выковал, и не будет знать, кто его сделал. Но меч будет помнить. Металл помнит.
— Металл помнит? — переспросил Лирнан.
— А ты как думал? — Бьорн усмехнулся в бороду. — Ты же с ним работал. Чувствовал, как он тянется, как сопротивляется, как ложится под ударом. Всё это остаётся в нём. Навсегда.
Лирнан вспомнил свой первый меч. Как сталь не хотела гнуться. Как она словно проверяла его, испытывала на прочность. А потом, когда он перестал бороться с ней и начал работать вместе с ней — она поддалась.
— Как люди, — сказал он. — Тоже проверяют.
— Люди хуже, — покачал головой Бьорн. — Металл честный. Он не врёт, не предаёт, не обманывает. Он просто есть. А люди... люди разные.
— Ты не веришь людям?
— Верю, — ответил Бьорн. — Но проверяю. Как металл. Долго, терпеливо. И только потом доверяю.
— И ты доверяешь мне?
Бьорн посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах, освещённых огнём, было что-то, чего Лирнан не мог разгадать.
— Ты работаешь, — сказал он. — Не жалуешься. Учишься. Это уже много. А доверие... доверие приходит со временем. Или не приходит. Посмотрим.
Лирнан кивнул. Он не ждал другого ответа.
— А ты? — спросил Бьорн. — Ты веришь людям?
— Хотел бы сказать, что да, — ответил Лирнан. — Но после того, что случилось...
— Что случилось?
Лирнан замолчал. Слова застряли в горле. Как рассказать этому суровому северному кузнецу о том, что его родной брат, король, предал его? Как объяснить, что он беглец, изгнанник, человек без родины?
— Я не знаю, могу ли я доверять, — сказал он наконец. — Даже себе.
— Себе — это самое сложное, — кивнул Бьорн. — Людям доверять трудно, но себе — ещё труднее. Потому что себя знаешь лучше всех. И свои слабости. И свои страхи.
— Ты боишься?
— Конечно, — усмехнулся Бьорн. — Все боятся. Тот, кто говорит, что не боится, — либо дурак, либо врун. Я боюсь, что руки перестанут слушаться. Что глаза ослепнут. Что не смогу больше работать. А работа — это моя жизнь.
— А что для тебя жизнь? — спросил Лирнан. — В чём её смысл?
Бьорн долго молчал. Потом взял кусок железа, лежавший рядом, и положил его в огонь.
— Смотри, — сказал он. — Сейчас металл холодный, твёрдый, бесполезный. А через минуту он станет горячим, мягким, податливым. Я могу сделать из него что угодно. Нож, подкову, меч, даже украшение, если захочу.
Он вытащил железо из огня — оно светилось оранжевым, почти белым.
— Жизнь — это огонь, — сказал он, поднося заготовку к Лирнану. — Она делает нас мягкими. Даёт возможность измениться. Стать другим. Лучшим. Или худшим — зависит от того, кто держит молот.
— А кто держит молот? — спросил Лирнан.
— Ты, — ответил Бьорн. — Только ты. Никто другой. Ни боги, ни короли, ни судьба. Ты сам куёшь свою жизнь. Удар за ударом. Искра за искрой. Иногда получается криво, иногда косо, иногда ломается. Но ты продолжаешь. Потому что если остановишься — металл остынет. И застынет таким, каким был. Ненужным.
Он опустил заготовку в воду. Она зашипела, выпустила облако пара, и на поверхности остался тёмный, почти чёрный кусок металла.
— Видишь? — сказал Бьорн. — Теперь он остыл. Его уже не изменить. Таким и останется.
— А если снова нагреть?
— Можно, — кивнул кузнец. — Но каждый нагрев меняет структуру. Металл становится хрупким. Теряет силу. Как человек, который возвращается к прошлому. Он слабеет.
Лирнан смотрел на остывший металл и думал о себе. О том, сколько раз его «нагревали» и «охлаждали». Мать, отец, Гарет, Селина, советники. Каждый оставил свой след. Каждый изменил его структуру.
— Я не хочу быть хрупким, — сказал он.
— Тогда не оглядывайся назад, — посоветовал Бьорн. — Смотри вперёд. И работай. Работа лечит. Работа даёт смысл. Когда заняты руки — голова молчит.
— А если голова не молчит?
— Тогда говори, — Бьорн повернулся к нему. — Я слушаю.
Лирнан сжал руки в кулаки. Слова рвались наружу — те, которые он носил в себе неделями.
— Я не простой путник, Бьорн, — сказал он. — Ты, наверное, уже догадался.
— Догадался, — спокойно ответил кузнец. — Глаза у тебя не простые. И руки. И манера говорить. Ты не из бедных, это видно.
— Я принц, — сказал Лирнан. — Второй сын короля Эдрика. Брат нынешнего короля Гарета.
Бьорн не удивился. Не вздрогнул. Только чуть прищурился, рассматривая его.
— Значит ты полукровка, — сказал он. — Это многое объясняет.
— Да.
— И поэтому ты здесь? В Винтерфелле? Один, без охраны?
— Советники убедили брата, что я опасен. Что моя магия, моё долголетие, моя кровь — угроза для трона. Гарет... он не хотел. Но он сломался под давлением. Он хотел отправить меня в монастырь. А я сбежал. — ответил Лирнан.
— Сбежал?
— Ушёл, — поправился Лирнан. — Ночью. Один. Конь да сумка с едой. Я не хотел, чтобы он выбирал между мной и королевством.
Бьорн молчал. Смотрел на огонь. Потом сказал:
— Твой брат — дурак.
— Он не дурак, — возразил Лирнан. — Он просто... испугался.
— Дурак, — повторил Бьорн. — Мудрый человек не боится того, кто сильнее. Он берёт его в союзники. А твой брат испугался. И потерял.
— Что он потерял?
— Брата, — просто сказал Бьорн. — Самого верного союзника, какой только может быть. Кровь — она не враньё. Кровь не предаёт. Если, конечно, её не предать сначала.
Лирнан опустил глаза.
— Я не хочу, чтобы ты думал, что я жалуюсь, — сказал он. — Я просто... хотел, чтобы ты знал. Кто я. Откуда. Почему я здесь.
— Я знаю, кто ты, — ответил Бьорн. — Ты парень, который работает в моей кузнице. Который не жалуется на усталость. Который учится. Который сделал свой первый меч и не загордился.
— А принц?
— А принц — это твоё прошлое, — сказал Бьорн. — Оно здесь, — он коснулся своей груди, — но не здесь, — он указал на пол. — Здесь ты — Лирнан. Просто Лирнан. Как и все.
— Ты не боишься? — спросил Лирнан. — Что за мной придут? Что мой брат пошлёт солдат?
— Пусть приходят, — усмехнулся Бьорн. — Север не терпит чужаков. А солдаты с юга — чужаки. Им здесь не рады.
— Ты не знаешь Гарета. Он упрямый.
— А я — северянин, — Бьорн выпрямился. — Мы ещё упрямее.
Лирнан не нашёл, что ответить. Он смотрел на кузнеца и чувствовал, как внутри разливается благодарность.
— Спасибо, — сказал он. — За то, что выслушал.
— Не за что, — ответил Бьорн. — Ты хороший парень, Лирнан. Неважно, кто твой отец или брат. Важно, кто ты сам.
Он встал, потянулся, хрустнув костями.
— Поздно уже, — сказал он. — Иди отдыхай. Завтра рано вставать.
Лирнан тоже встал. Поправил пояс с мечом, накинул тулуп.
— Спокойной ночи, Бьорн.
— Спокойной ночи, принц, — усмехнулся кузнец. — Или кто ты там.
Лирнан вышел из кузницы. Ночь была холодной, звёздной. Луна висела низко, и в её свете снег казался серебряным. Он ехал к поместью и думал о том, что сказал Бьорн. О смысле жизни. Об огне, который делает нас мягкими. О молоте, который мы держим в своих руках.
— Я сам кую свою жизнь, — прошептал он.ь.
А прошлое пусть остаётся там, где ему место — в воспоминаниях.