Ночь опустилась на Элдориан густой, бархатной темнотой. Луна спряталась за тучами, и только редкие звёзды мерцали сквозь разрывы в облаках, бросая на землю бледный, неуверенный свет. В коридорах архива было тихо — старый сторож давно уснул на своём посту, и только мои шаги нарушали эту глубокую, вековую тишину.
Скрытая комната встретила меня тем же запахом пыли и времени. Старые карты на стенах, пыльные книги на полках, потёртый стул, на котором я сидел каждую ночь. Я сел на стул, поставил светильник на стол. Помедлил, провёл пальцем по холодному стеклу, по потускневшим рунам. Потом, набравшись смелости, коснулся основания.
Светильник вздохнул. Руны вспыхнули — слабо, неуверенно, как первый луч солнца после долгой ночи. Стекло наполнилось мягким голубоватым свечением, которое разливалось по комнате, отбрасывая на стены причудливые тени. Внутри, в самой глубине, что-то мерцало — маленький огонёк, похожий на далёкую звезду.
— Летописец, — раздался голос из кристалла. — Ты пришёл.
— Я пришёл, Лирнан. — ответил я, поворачиваясь к нему.
Я помолчал, собираясь с мыслями. Потом сказал:
— Лирнан, — сказал я. — Вы обещали продолжить. Историю о севере.
— Обещал, — ответил он. — И я сдержу слово.
— Я готов слушать.
Кристалл замерцал. Слабо, едва заметно, как сердце, которое бьётся в такт словам.
— Тогда слушай, летописец, — сказал Лирнан. — Это история о том, как я бежал из дома. О том, как снег засыпал мои следы, а ветер выл в ушах. О том, как я ехал на север, в неизвестность, в холод, в чужбину. И о том как там изменилась вся моя жизнь.
— Я слушаю, — сказал я, беря перо и обмакивая его в чернила.
— Тогда начнём, — ответил кристалл.
И голос его, усталый, далёкий, но живой, зазвучал в тишине скрытой комнаты.
***
Было начало весны, когда Лирнан покинул Элдориан. Снег ещё лежал в низинах, но на холмах уже проступала чёрная, мокрая земля. Днём солнце пригревало так, что с крыш свисали длинные сосульки, роняя на мостовую холодные капли, а по ночам мороз сковывал лужи тонким, хрупким льдом. Воздух пах талым снегом, прелыми листьями и чем-то ещё — тем особым запахом пробуждения, который бывает только весной.
Лирнан не чувствовал этого запаха. В его мире пахло только потерей. Конь Ветер нёс его по пустынным улицам столицы. Была глубокая ночь. Луна спряталась за тучами, и только редкие факелы освещали дорогу — жёлтые пятна света на тёмном булыжнике, которые сменялись длинными, густыми тенями. Копыта стучали по камням, эхо разносилось между домами, но никто не выглядывал из окон — люди спали. Лирнан не оглядывался. Боялся, что если оглянется — не сможет уехать. Слишком много оставалось в этом городе.
— Прощайте, — прошептал Лирнан в пустоту.
Конь вынес его к северным воротам. Стража дремала, привалившись к стене. Один из стражников, молодой парень с рыжими усами, пошевелился во сне, что-то пробормотал и снова затих. Лирнан пересёк ворота. За ними начиналась дорога на север.
Он остановился, обернулся. Элдориан лежал внизу, тёмный и тихий. Башни дворца едва виднелись на фоне звёздного неба — семь башен, семь веков истории, множество поколений королей, которые правили этой землёй. Где-то там, в одной из башен, спал Гарет. Спала Элинор. Спал маленький Эдрик, который никогда не узнает своего дядю.
— Прощай, дом, — сказал Лирнан. — Я вернусь. Когда-нибудь.
Он не знал, верит ли в это. Но слова были нужны. Для себя.
Конь тронулся с места, и город остался позади. Дорога вилась между полями и перелесками. Весенняя ночь была холодной, но не морозной. Звёзды мерцали сквозь разрывы в облаках, и в их свете лужи казались серебряными монетами, разбросанными по земле. Где-то вдалеке кричала сова, и её крик был похож на плач.
Лирнан ехал шагом, не торопясь. Спешить было некуда — о возможной погоне он даже не думал. Мысли текли медленно, как весенняя река, несущая талые воды. Он думал о Гарете. О брате, который был для него героем. Тот Гарет, который клялся: «Ты — самое лучшее, что есть в моей жизни», — предал его. Не потому, что хотел. Потому что сломался под давлением советников, жены, собственного страха.
— И всё же ты предал меня. — прошептал Лирнан в темноту.
Он вспомнил разговор из детства. Маленький Лирнан, который боялся темноты, спрашивал: «Гарет, а ты всегда будешь меня защищать?» И брат, тогда ещё юноша, ответил: «Всегда. Обещаю».
Как же это было наивно, подумал Лирнан. Обещания, данные в детстве, не выдерживают испытания властью.
— Прощай, брат. Надеюсь… надеюсь, однажды мы сможем увидеться и поговорить.
Он думал о Герте. О единственном человеке, который любил его просто так, без условий. Которая обнимала его перед сном, гладила по голове, шептала: «Ты особенный, мой мальчик». Которая ворчала, когда он не ел, и плакала, когда он уходил. Он оставил её одну в этом огромном, холодном дворце.
Он думал о матери. Об Аэлин, которая ушла слишком рано. Которая отдала ему свою силу, свою магию, свою жизнь. Последний год с матерью он запомнит на всю жизнь. Как она слабела с каждым днём, как её руки становились прозрачными, как голос — тихим, как шёпот ветра в листве. И как она улыбалась перед смертью — впервые по-настоящему.
— Ты говорила, что я найду свой путь, — прошептал Лирнан. — Вот я и ищу его. Надеюсь, ты видишь.
Ветер коснулся лица — тёплый, ласковый, словно мать гладила его по щеке.
***
К утру первого дня он уже ехал по землям Центральной провинции, тем что были дальше Элдориана.
Здесь было по-другому. Воздух стал мягче, теплее. Поля сменились холмами, перелески — настоящими рощами. Вдалеке виднелись деревни, из труб поднимался дым — розоватый на рассвете, почти невесомый. Птицы пели так громко, что заглушали стук копыт. Лирнан остановился у ручья, чтобы напоить коня и умыться. Вода была холодной, чистой, вкусной. Он зачерпнул горсть, поднёс к лицу. Холод отрезвил, прогнал остатки сна.
— Холодная, — сказал он. — Не такая, как дома.
Но дома больше не было. Не было ничего — ни дома, ни семьи, ни будущего. Только дорога, ведущая на север.
Он достал из сумки хлеб, сыр, флягу с водой. Позавтракал, глядя на восходящее солнце. Оно поднималось из-за холмов, золотистое, щедрое, обещающее тепло. Вокруг просыпалась жизнь. Птицы запели громче, вдали замычала корова, кто-то закричал на поле — наверное, пастух, подгоняющий стадо. Обычное утро. Обычная жизнь. Люди вставали, умывались, завтракали, шли работать. Лирнан чувствовал себя чужим в этом мире. И в то же время — частью его. Частью этой земли, этого неба, этого утра. Частью всего, что он оставлял позади.
— Надо ехать, — сказал он себе. — Дорога длинная.
Он вскочил в седло и тронул коня.
К полудню он въехал в небольшую деревню. Пара десятков домов, трактир, кузница, колодец. Обычное место, каких много по всей Центральной провинции, да и по всему королевству. Дорога здесь была вымощена плохо, и копыта увязали в грязи — весенняя распутица ещё не прошла.
Лирнан спешился у трактира, привязал коня к столбу и вошёл внутрь. Внутри было шумно и людно. За длинными столами сидели крестьяне, ремесленники, пара купцов. Пили, ели, громко разговаривали. Воздух был тяжёлым от запаха жареного мяса, дёгтя и дешёвого вина. Лирнан пробрался к стойке. Хозяин, толстый краснолицый мужик с густыми усами и маслеными глазами, оглядел его с подозрением.
— Чего надо? — спросил он, вытирая руки о засаленный фартук.
— Еды и воды для коня, — ответил Лирнан, стараясь говорить спокойно.
— Садись вон там, у окна. Сейчас принесу.
Лирнан сел, надвинув капюшон поглубже. Уши были спрятаны, лицо — в тени. Он надеялся, что никто не обратит внимания. За соседними столами кипели разговоры.
— ...а я тебе говорю, цены на зерно упали! Совсем житья не стало! — жаловался крестьянин в рваной рубахе.
— Да как всегда — всё из-за столицы! — ответил другой. — Там свои порядки, а мы тут последние крошки хлеба доедаем!
— Слышали новость? — вступил третий, понижая голос. — Говорят, эльфы границы закрывают. Великий Лес теперь никого не пускает.
— Давно пора, — фыркнул кто-то. — Что с них взять? Нелюди, тьфу.
— А торговля? — возразил купец за соседним столом. — Торговля-то как? Мы же с ними столько лет товарами менялись!
— Теперь вот сиди без эльфийских тканей, — вздохнул первый. — А как же их фрукты? Такая сладость была — не описать.
Лирнан слушал, затаив дыхание. Эльфы закрыли границу? Великий Лес решил отгородиться от мира? Но зачем? Что случилось там, в глубине леса, о чём не говорят на людях?
— А в столице что говорят? — спросил кто-то.
— В столице своё, — ответил купец. — Король Гарет, говорят, пока перспективный. Да только ему и остаётся, что расхлёбывать ошибки почившего короля.
— А что с братом его, полукровкой? Слыхали?
Лирнан напрягся. Рука, лежавшая на столе, чуть заметно дрогнула.
— А что про него слышать? — пожал плечами крестьянин. — Его ж никто не видит. Пускай и дальше не отсвечивает.
— А мне кажется, он опасен, — сказал старик в углу, поднимая мутные глаза. — Полукровка ведь. Нелюдь, как и эльфы.
— Ты его хоть раз видел? — спросил купец. — Нет. Вот и молчи.
Лирнан усмехнулся про себя. Хорошо, что они не знают, кто сидит рядом. Хорошо, что капюшон скрывает уши.
— А на севере как? — спросил купец, поворачиваясь к соседу. — Я туда ехать собираюсь. Слышал, там мастера хорошие.
— На севере холода опять, — ответил тот. — И разбойники шалят. Дороги неспокойные нынче.
— А золото? Говорят, там можно разбогатеть?
— Можно. Если повезёт. И если живым останешься.
Лирнан доел, расплатился и вышел. На душе было тяжело. Люди говорили о нём, о его семье, о его народе — и никто не знал правды. Только слухи, домыслы, страх. Страх перед чужим. Перед тем, кого не понимают.
Он вскочил на коня и поехал дальше.
К вечеру начался дождь. Сначала мелкий, редкий — капли падали на лицо, оставляя холодные следы. Потом всё сильнее, гуще. Небо затянулось тучами, и солнце исчезло, словно его и не было. Вода заструилась по плащу, затекла за воротник, закапала с капюшона.
Дорога размокла, превратилась в месиво из грязи и снега. Конь пошёл медленнее, осторожно переставляя ноги, фыркал, тряс головой. Лирнан промок до нитки, но не останавливался. Надо было уйти как можно дальше. Чем дальше от столицы, тем безопаснее.
В темноте он увидел огонёк. Маленький, дрожащий, как свеча на ветру. Мельница у реки. Старое здание с покосившейся крышей и скрипучим колесом, которое едва вращалось под напором воды. Он постучал. Долго никто не открывал. Дождь барабанил по крыше, ветер выл в щелях. Потом дверь приоткрылась, и в щели блеснул испуганный глаз.
— Кто? — спросил старческий голос.
— Путник, — ответил Лирнан. — Прошу, пустите заночевать. Я заплачу.
Дверь закрылась, лязгнул засов. Лирнан уже решил, что придётся ночевать под дождём, прижавшись к стене, — но через минуту дверь открылась снова.
— Заходи, — сказал старик с седой бородой, пряча за спину нож. — Только без глупостей.
Внутри было тепло и сухо. Пахло мукой, травами и старой древесиной. В печи потрескивали дрова, отбрасывая на стены пляшущие тени. Мельник провёл его в горницу, указал на лавку у печи.
— Раздевайся, сушись. Сейчас чай поставлю.
Лирнан сбросил мокрый плащ, повесил на крючок у печи, сел на лавку. Пальцы окоченели, руки дрожали. Он протянул их к огню, чувствуя, как тепло возвращается в тело.
Мельник возился с чайником, поглядывая на гостя.
— Издалека, поди, приехал? — спросил он, насыпая травы в заварник.
— Из столицы, — ответил Лирнан, не видя смысла лгать.
— Один? Ночью? В такую погоду?
— Спешу.
— Дело, видать, важное.
— Не совсем... — Лирнан замолчал. Что он мог сказать? Что его изгнал родной брат? Что он беглец, которого ищут? Или не ищут? Он сам не знал.
Мельник поставил чай, сел напротив. Его глаза — мудрые, усталые — смотрели внимательно, но без страха.
— Ты не серчай, что я расспрашиваю, — сказал он. — Места у нас глухие, всякое бывает. Люди пропадают. И не только от разбойников.
— Я понимаю, — ответил Лирнан.
— Ты ешь давай, — мельник подвинул тарелку с хлебом и салом. — Отдохни и утром ступай себе дальше.
Они проговорили до полуночи. Мельник рассказывал о жизни — о детях, которые уехали в город и забыли дорогу домой, о жене, которая умерла пять лет назад, о том, как мельница досталась ему от отца, а отцу — от деда. Лирнан слушал и думал о том, как похожи все люди — и богатые, и бедные, и городские, и деревенские. Все они любят, страдают, надеются, теряют. И все они боятся того, чего не понимают.
— А что в столице слышно? — спросил мельник, когда чайник опустел. — Мы тут глушь, новости редко доходят.
— В столице... — Лирнан помолчал, подбирая слова. — Всё как всегда. Только эльфы, говорят, закрываются от людей.
— Эльфы? — мельник покачал головой. — Странные они. Живут рядом, а что у них в головах — не поймёшь. Ещё моя бабка говорила: они не люди, их боги создали иначе. Дольше живут, по-другому думают, по-другому чувствуют.
— Может, и иначе, — тихо сказал Лирнан. — Но они такие же, как люди. Тоже всё чувствуют, тоже любят, тоже умирают.
Мельник посмотрел на него долгим взглядом. Потом спросил:
— Ты, парень, не из простых, видать. Говоришь больно складно. И глаза у тебя... необычные.
Лирнан промолчал. Мельник не стал допытываться. Только вздохнул, встал, пожелал спокойной ночи.
Утром Лирнан оставил мельнику золотой — больше, чем стоила ночёвка. Мельник хотел отказаться, но Лирнан настоял.
— Пригодится, — сказал он. — На новую крышу.
И поехал дальше.
Через ещё один день пути он достиг границы Винтерфелла. Пейзаж изменился. Леса поредели, деревья стали ниже, корявее, их ветви тянулись к небу, словно моля о пощаде. Подул холодный ветер — северный, злой, несущий запах снега и камня. Небо затянулось тучами, серыми, тяжёлыми, почти касавшимися верхушек сосен.
Начался мелкий снег. Белые хлопья кружились в воздухе, падали на лицо, таяли, оставляя холодные дорожки. Лирнан закутался в плащ, натянул капюшон до самых глаз. Впереди виднелись горы — Запретные Горы, которые отделяли Винтерфелл от остального королевства. Они были тёмными, суровыми, их вершины терялись в облаках.
На границе стоял пост. Несколько стражников грелись у костра, лениво переговариваясь. Один из них — молодой, с рыжими усами — точил меч, другой — толстый, с красным носом — дремал, прислонившись к столбу.
— Стой! — окликнул его рыжий. — Кто такой?
— Путник, — ответил Лирнан, останавливая коня.
— Куда?
— В Винтерфелл.
— Зачем?
— По делу.
Стражник подошёл ближе, всмотрелся в лицо. Лирнан низко надвинул капюшон, но ветер на миг откинул его. Эльфийские уши блеснули в свете костра — длинные, заострённые, такие нечеловеческие. Глаза стражника расширились. Он отступил на шаг, схватился за меч.
— Эльфийские уши! — выдохнул он.
Лирнан молчал. Не двигался. Только смотрел на стражника спокойным, усталым взглядом.
— Да пропусти его! — резко крикнул второй стражник, толстый, не открывая глаз. — Поезжай уже, черт с тобой. Нечего людей по ночам пугать.
Лирнан тронул коня. Проезжая мимо костра, услышал шёпот за спиной:
— Нелюдь... И что он забыл на севере?
— Да не наше это дело, — ответил второй, зевая. — Дурная голова ищет приключений.
Лирнан не обернулся. Он смотрел вперёд, туда, где в темноте угадывались горы, снег и холод. Туда, где его ждала новая жизнь. Или не ждала — он не знал. Впереди был Винтерфелл. Суровый край. Край, где люди не смотрят на уши. Где смотрят на дела.
— Ну что, Ветер, — сказал Лирнан, гладя коня по шее. — Дальше будет по-труднее.
Конь фыркнул, словно соглашаясь, и пошёл быстрее.
Снег падал всё гуще, ветер выл всё громче, но Лирнан не чувствовал холода. Он ехал и думал о том, что будет дальше. О Лиане, которая ждала его — или не ждала. О севере, который станет его новым домом — или не станет. О будущем, которого он боялся и ждал одновременно.
— Я буду жить, — сказал он себе. — Как ты хотела, мама. Как ты просила, Герта. Как вы обе велели.
Ветер коснулся его лица — холодный, колючий, северный.
***
Винтерфелл принял Лирнана. Это было не то тепло, которое он знал в Элдориане. Не уют камина в королевских покоях, не мягкий свет свечей в библиотеке. Это было другое — суровое, холодное, но честное. Север не обещал лёгкой жизни.
Первая ночь в Винтерфелле была ледяной. Лирнан нашёл небольшое углубление в скале — не пещеру даже, просто расщелину, где можно было укрыться от ветра. Развёл костёр из сухих веток, которые насобирал по пути. Огонь вспыхнул не сразу — северные ветки были сырыми, пропитанными влагой и холодом. Но он упрямо дул на тлеющие угли, и они наконец занялись, осветив тесное пространство тёплым, дрожащим светом. Конь Ветер стоял рядом, прижавшись к камню. Он дрожал — не от холода, от усталости. Дорога вымотала его не меньше, чем всадника.
— Здесь холоднее, чем я ожидал, — сказал Лирнан, гладя коня по шее. — Но мы справимся.
Конь фыркнул, словно соглашаясь, и ткнулся мордой в плечо хозяина. Лирнан сидел у костра, глядя на пламя. Оно было маленьким, слабым, но упрямым — как он сам. Вокруг выл ветер, где-то вдали кричала ночная птица, и этот крик был похож на плач. Он достал амулет матери — серебряный лист, который всегда носил на груди. Металл был холодным, но под пальцами чувствовалось слабое, едва заметное тепло.
— Мама, — прошептал он, поднося амулет к свету. — Надеюсь, ты укажешь мне путь.
Амулет слабо блеснул в ответ — серебристой вспышкой, похожей на отражение звезды. Или просто свет костра отразился в полированном металле. Он уснул, прижимая амулет к груди. Снилась ему мать. Молодая, красивая, стоящая под старым дубом в эльфийском саду. Ветер играл с её серебристыми волосами, и она улыбалась — той самой улыбкой, которую Лирнан видел всего несколько раз в жизни.
— Иди, — сказала она. — Не бойся.
Он проснулся на рассвете. Костер давно погас, и в расщелине было холодно. Лицо заледенело, дыхание вырывалось белыми клубами. Конь стоял у выхода, глядя на серое небо.
— Пора, — сказал Лирнан, поднимаясь.
Он сел в седло и поехал дальше на север. На второй день пути он добрался до первой деревни. Она называлась Кленовка и стояла значительно дальше от границы Центральной провинции — там, где леса окончательно сменялись редколесьем, а поля — каменистыми пустошами. Деревня была маленькой, бедной, с покосившимися избами, соломенными крышами и грязными улицами, которые весной превращались в месиво из грязи и снега.
Лирнан въехал в деревню под вечер. Солнце садилось, окрашивая небо в багровые тона, и в этом свете деревня казалась вырезанной из старого, потускневшего пергамента. Люди провожали его настороженными взглядами. Чужак. В этих краях чужаков не жаловали — слишком часто под видом путников приходили разбойники или сборщики налогов. Он спешился у единственного трактира — низкого, приземистого здания с покосившейся вывеской, на которой было написано «Кленовый лист». Привязал коня к столбу, вошёл внутрь.
В трактире было дымно, шумно и грязно. За длинными столами сидели мужики — лесорубы, угольщики, охотники. Пили эль, громко разговаривали, спорили о ценах, о погоде, о том, что в лесу опять видели волков. При появлении Лирнана разговоры стихли. Десятки глаз уставились на него — недобрых, оценивающих, цепких.
— Чего надо? — спросил трактирщик, худой мужчина с пышной бородой и глубоко посаженными глазами.
— Еды, ночлега и овеса для коня, — ответил Лирнан, стараясь говорить спокойно.
— Деньги есть?
Лирнан положил на стойку золотой. Трактирщик взял монету, повертел в руках, поднёс к свету. Потом его лицо изменилось — настороженность сменилась подобострастной улыбкой.
— Конечно, господин, всё будет! — засуетился он. — Садитесь вон там, у камина, сейчас подадим.
Лирнан сел. К нему никто не подходил — местные косились, но держались на расстоянии. Только одна старуха, сидевшая у огня в углу, вдруг подняла голову и уставилась на него. Её глаза — мутные, старческие — смотрели пронзительно, как у птицы, высматривающей добычу.
— Что ты тут забыл, юнец? — прошамкала она.
Лирнан напрягся. Рука под столом сжалась в кулак.
— Вас это беспокоит? — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Меня? — старуха усмехнулась. — Нет, просто интересно. Не часто увидишь столь юного мальчишку, пришедшего издалека. Один. Без охраны. В такую погоду.
— У меня есть дела в Каменном Пике, — сказал Лирнан, надеясь, что этого достаточно.
— Дела? — старуха разхохоталась — без злости, скорее удивлённо. — Забавный ты, парень. Ну иди по делам своим. Только смотри: на большой дороге лихие люди шалят. Уже трёх человек зарезали в этом месяце.
— Спасибо за предупреждение, — ответил Лирнан.
— Не за что, — старуха отвернулась к огню. — Ты ешь давай, не отвлекайся.
Она засмеялась беззубым ртом и больше не поднимала головы.
Утром Лирнан уехал. Большая дорога на север была пустынной. Лирнан ехал весь день после Кленовки и не встретил ни души. Только ветер, только камни, только серое небо, которое давило сверху, как тяжёлая крышка. Конь ступал устало, но упрямо — хороший конь, верный. Он чувствовал настроение хозяина и старался не подводить.
Он думал о том, что может ждать впереди. Надеялся, что Гарет отпустил его и оставил в покое. Что советники не станут посылать погоню. Что ему дадут начать новую жизнь.
— Ты слишком долго будешь жить, — сказал однажды отец.
Лирнан вспомнил эти слова. Отец сказал их незадолго до смерти, когда они сидели у камина в его покоях. Тогда Лирнан не понял. Теперь начинал понимать.
Может быть, бессмертие — это проклятие? Видеть, как уходят все, кого любишь, и оставаться одному. Видеть, как стареют дети и внуки, как умирают правнуки, как рушатся империи, а ты всё живёшь. И помнишь. И не можешь забыть.
— Я не хочу быть один, — прошептал он в пустоту.
Ветер унёс его слова, растворил в сером небе.
На закате он въехал в небольшой лесок. Дорога сужалась, деревья подступали ближе, образуя над головой подобие туннеля. Ветви переплетались, закрывая небо, и в этом туннеле было темно, как в пещере. Лирнан почувствовал опасность за миг до того, как она наступила. Чутьё зазвенело. Мать учила его слушать тишину, чувствовать дыхание мира. И сейчас мир говорил: «Осторожно».
— Стой, — прошептал он коню.
Конь остановился, насторожил уши. Лирнан прислушался. Тишина. Слишком тихо. Даже птицы молчат. Даже ветер затих, словно боялся спугнуть то, что пряталось в темноте. А потом из-за деревьев выскочили люди.
Пятеро. Грязные, оборванные, с топорами и ножами. Глаза злые, лица жестокие, обветренные северными ветрами. От них пахло потом, дёгтем и чем-то ещё — страхом, который они носили в себе и вымещали на других.
— Слезай, красавчик! — заорал один, самый здоровенный, с рваным шрамом на щеке. — Коня и кошелёк — и проваливай!
Лирнан не двинулся. Он смотрел на них и чувствовал странное спокойствие. И одновременно — страх. Не перед ними. Перед собой. Перед тем, что он может сделать.
— Я сказал, слезай! — повторил главарь, подходя ближе. Его топор блеснул в лучах заходящего солнца.
— У меня нет денег, — ответил Лирнан. — И коня я не отдам.
— Ах ты...
Главарь взмахнул топором. Лирнан едва успел уйти в сторону — лезвие просвистело в волосе от лица, срезав несколько прядей. Конь всхрапнул и отскочил, едва не сбросив седока. Лирнан упал с коня и оказался на земле, припав на одно колено. Главарь замахнулся снова, на этот раз целясь в голову.
— Стой! — крикнул Лирнан, выставляя руку. — Не надо! Я не хочу драться!
— Не хочешь? — оскалился главарь. — А придется!
Он рубанул топором. Лирнан перекатился в сторону. Удар пришёлся по камню, высекая искры, и топор зазвенел, отскочив.
— Уходите, — сказал Лирнан, поднимаясь. — Уходите, и я забуду, что вас видел.
— Слыхали? — заржал один из разбойников, молодой парень с редкой бородёнкой. — Он нас пожалел! Мальчик в нежной шкурке!
— Гляди, какой заботливый! — подхватил другой. — Может, ещё и накормит?
Лирнан стиснул зубы. Рука сама потянулась к кинжалу на поясе, но он не стал вытаскивать его. Не мог. Он просто не мог направить сталь на человека. Даже на такого.
— Последний раз говорю, — тихо сказал он. — Уходите.
Вместо ответа главарь бросился на него с топором. Лирнан уклонялся, уходил, отпрыгивал. Он не нападал. Только защищался. Тело двигалось само, вспоминая уроки Гарета, но в каждом движении была неуверенность. Он не хотел причинять боль. Не хотел убивать.
— Бегаешь хорошо, — хрипел главарь, раз за разом промахиваясь. — А драться умеешь?
— Я не хочу с вами драться, — ответил Лирнан, уворачиваясь от очередного удара.
— Тогда ты сдохнешь!
Двое других бросились на него с ножами. Лирнан ушёл от первого, оттолкнул второго, но не ожидал третьего. Тот подкрался со спины, бесшумно, как тень. Лирнан почувствовал его за мгновение до удара — холодок, пробежавший по спине. Попытался уйти, но было поздно. Лезвие полоснуло по боку, распарывая кожу и мышцы. Лирнан вскрикнул от боли, отшатнулся. Кровь хлынула по одежде, заливая рубаху, землю. Горячая, липкая, пахнущая железом.
— Попали! — заорал главарь. — Добивай гадёныша!
Лирнан упал на колено, зажимая рану рукой. Кровь сочилась сквозь пальцы, и он чувствовал, как слабеет. Голова закружилась, в глазах потемнело. Разбойники окружили его, предвкушая лёгкую добычу. Их лица — злые, радостные — плясали перед глазами.
— Не надо, — прошептал он. — Пожалуйста...
— Поздно, недомерок.
Главарь подошёл вплотную, занёс топор над головой Лирнана. Лезвие блеснуло в лучах заката — ослепительно, как само солнце.
— Прощайся с жизнью.
И в этот миг что-то в Лирнане перевернулось. Он не думал. Не размышлял. Не взвешивал последствия. Тело сработало быстрее разума — чистая, древняя инстинктивная реакция того, кто не хочет умирать. Он рванулся в сторону, уходя от удара, одновременно выхватывая кинжал из ножен. Главарь от неожиданности потерял равновесие и на миг открылся. Этого мига хватило. Кинжал вошёл в бок — легко, будто в масло. Главарь захрипел, упал на колени, схватившись за рану. Его глаза расширились — в них было удивление. Страх и боль.
— Ты... — только и успел сказать он.
Он повалился лицом в грязь и затих. Лирнан смотрел на него и не мог пошевелиться. Кровь — красная, горячая — заливала руки, капала на землю, смешивалась с грязью. Пахло железом и смертью.
— Убей его! — заорали остальные, не веря своим глазам. — Убьём урода!
Они бросились вперёд, сжимая ножи и топоры. Лирнан поднял руку. Даже не думая. Просто — движение.
Ветер, — позвал он.
Ветер откликнулся. Воздух вокруг взорвался. Невидимая сила отбросила нападавших в стороны — двое отлетели к деревьям, ударились спинами о стволы и сползли на землю. Третий кубарем покатился по земле, теряя нож. Только один остался на коленях — самый молодой, тот самый, с редкой бородёнкой. В его руке всё ещё был нож, с которого капала кровь Лирнана.
— Что... что это? — прошептал он, глядя на Лирнана округлившимися глазами.
Лирнан не ответил. Он смотрел на свои руки, с которых всё ещё капала кровь главаря. Вокруг вились маленькие смерчи, откликнувшиеся на его зов — воздушные воронки, которые танцевали в лучах заката, поднимая листья и пыль.
— Я не хотел, — сказал он, и голос его дрожал. — Я не хотел никого убивать.
Разбойники уже поднимались, отряхиваясь, сжимая оружие. В их глазах не было страха — только злоба и жажда крови. И ещё — что-то другое, то, что Лирнан видел в глазах бандитов в Элдориане. Ненависть к тому, кого не понимают.
— Колдун! — заорал один. — Бей его, пока не очухался!
Они бросились снова. Ветер продолжал слушаться его беспрекословно — воздушные потоки сбивали разбойников с ног, отбрасывали к деревьям, не давали приблизиться. Но они вставали и снова лезли — злые, упрямые, слепые от ярости.
— Да стойте вы! — крикнул Лирнан. — Я не хочу вас убивать!
— Подонок! — заорал тот, что был постарше, с сединой в бороде. — Ты убил нашего атамана!
— Он хотел убить меня! — ответил Лирнан, отступая.
— А мы хотим убить тебя!
Один из них прорвался сквозь ветер и взмахнул ножом. Лирнан уклонился — лезвие пропороло рукав, не задев плоть. Второй зашёл сбоку, целя в спину. Ветер ударил сильнее, отбрасывая их, но они поднимались снова. Упрямые, как камни. Слепые, как кроты.
— Уходите! — кричал Лирнан. — Убирайтесь, пока живы!
Они не слушали. И тогда ветер перестал быть просто защитой. Он стал оружием. Лирнан взмахнул рукой — и воздушный клинок ударил в ближайшего разбойника. Тот упал, хватаясь за горло, но крови не было — ветер просто выбил из него дух, сжал горло, не давая дышать. Второй получил удар в грудь и отлетел к дереву, ударившись затылком. Третий попытался бежать — Лирнан не стал его догонять. Четвёртый, тот самый молодой, стоял на коленях и трясся.
— Не убивай, — прошептал он, поднимая руки. — Пожалуйста, не убивай. Я... я не хотел. Это он заставил, — он указал на мёртвого главаря. — Он всех заставлял. Мы боялись. Если не пойдёшь — убьёт.
Лирнан смотрел на него. Руки дрожали. Ветер вокруг стихал. Молодой разбойник увидел сомнения Лирнана. В его глазах мелькнула надежда — и тут же сменилась чем-то другим. Расчётом. Он бросился на Лирнана с ножом. Это было неожиданно. Лирнан успел среагировать — но не так, как хотел. Кинжал рассек горло. Молодой разбойник замер, схватившись за шею. Кровь хлынула сквозь пальцы — алая, пульсирующая, неостановимая. Он открыл рот, хотел что-то сказать, но вместо слов хлынула кровь.
— Я... — прошептал он, глядя на Лирнана мутнеющими глазами. — Я...
Он упал на колени, потом на бок, и затих. Лирнан смотрел на него, не в силах пошевелиться. В ушах шумело. В глазах темнело.
— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет...
Он убил его. Снова. Второй раз за сегодня. И этот был таким молодым. Всего на пару лет младше его самого. Лирнан посмотрел на свои руки. Грязные, в крови убитых им людей. Внутри поднялась тошнота. Он упал на колени, и его вырвало.
Сколько он так простоял, Лирнан не помнил. Очнулся от того, что конь ткнулся мордой в плечо. Ветер стоял рядом, глядя на него умными, печальными глазами. Не осуждал. Просто ждал.
— Надо ехать, — сказал Лирнан, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Надо ехать.
Он с трудом поднялся. Тело слушалось плохо — словно не своё. Бок горел огнём, рубаха прилипла к ране, и каждое движение отзывалось острой болью. Он подошёл к коню, взялся за луку седла. Вскочить не смог — сил не хватило. Пришлось закинуть ногу в стремя и перевалиться через седло, как куль с мукой.
— Пошли, — прошептал он.
Конь тронулся. Лирнан не оглядывался. Он ехал, сжимая поводья дрожащими руками. Бок болел, голова кружилась, в глазах темнело. Но он не останавливался. Не мог. Если он остановится — он упадёт. Если упадёт — не встанет. Только через час езды он понял, что ранен серьёзно. Рубашка на боку пропиталась кровью, седло под ним стало мокрым и скользким. В голове шумело, перед глазами плыли круги.
— Вот же... — выдохнул он, зажимая рану рукой. — Держись. Держись.
Он проехал ещё час. Может, два. Он не знал. Время потеряло смысл. Конь шёл сам, чуял дорогу лучше всадника. Ноги Лирнана онемели, пальцы закоченели, и он боялся, что не удержится в седле.
— Только не терять сознание, — твердил он. — Только не терять...
Не помогло. Сознание вернулось рывками. Сначала — холод. Ледяной, пронизывающий до костей. Потом — боль. Острая, пульсирующая, неотступная. Потом — голоса.
— ...живой?
— Дышит.
— Надо в дом. Быстро. Несите осторожно, рана открылась.
Чьи-то руки подхватили его, куда-то понесли. Лирнан попытался открыть глаза, но веки были тяжёлыми, как камни. Только один раз ему удалось разлепить их — на миг, на мгновение. Он увидел низкий потолок, бревенчатые стены, свет очага. И чьё-то лицо. Женское. Знакомое.
— Не бойся, — сказала она. Голос был тихим, спокойным. — Ты в безопасности.
Лирнан хотел спросить, кто она. Хотел сказать, что ему больно. Хотел попросить воды. Но язык не слушался.
Он провалился в темноту.