Лирнан почти не выходил из своих покоев. Он сидел у окна, глядя, как снежинки падают на землю, и думал. О том, как быстро всё закончилось. Иногда ему казалось, что он всё ещё спит, что это просто кошмарный сон, от которого он вот-вот проснётся.
Он перестал гулять по городу. Перестал ходить в библиотеку. Перестал тренироваться. Его книги лежали неоткрытыми. Даже магия, которая всегда была частью его, казалось, затихла, свернулась клубком где-то глубоко внутри. Он просто сидел. Смотрел в окно и ждал. Чего? Он не знал.
Наступало утро и снегопад был особенно сильным. Снежинки кружились в воздухе, лениво падая на подоконник, и в их медленном танце было что-то гипнотическое, усыпляющее. Они ложились на каменный подоконник тонким белым слоем, таяли от тепла, которое тянуло из комнаты, и снова падали, бесконечные, как сама зима. Лирнан смотрел на них, но не видел ничего. Глаза были открыты, но взгляд уходил куда-то внутрь, в ту пустоту, которая поселилась в нём после смерти матери и отъезда Селины.
Он не заметил, как в комнату вошла Герта. Она появилась бесшумно, как тень. Она несла поднос с завтраком — кашу, хлеб, травяной чай и немного печенья. Пар поднимался над чашкой, но Лирнан даже не взглянул на еду.
— Ты опять не ел, — сказала она, ставя поднос на стол. Голос её был тихим, но в нём слышалась некая твёрдость.
— Не хочу, — ответил он, не оборачиваясь.
— Тебе надо поесть. Ты совсем без сил.
— Для чего?
Герта посмотрела на него. В её глазах была боль, которую она старалась скрыть, но она всё равно пробивалась, как вода сквозь трещины в плотине. Она видела, как он тает. Как гаснет. Как превращается в тень самого себя.
— Для жизни, — ответила она. — Она не кончается, даже когда кажется, что всё кончено.
Лирнан не ответил. Он снова уставился в окно, на снег, на серое небо, на бесконечный танец снежинок. Ему казалось, что если он будет смотреть достаточно долго, то увидит там Аэлин.
Герта подошла, села рядом. Старое кресло скрипнуло под тяжестью, и этот скрип был единственным звуком в комнате, кроме завывания ветра за стенами.
— Ты не можешь так жить, соколик, — сказала она.
— Могу, — ответил он.
— Не можешь. Твоя мать не хотела бы этого. Она отдала тебе свою жизнь, чтобы ты жил. А не чтобы ты сидел и гнил заживо.
Лирнан вздрогнул. Её слова были грубыми, но в них была правда, от которой невозможно было спрятаться. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
— Не смей, — тихо сказал он.
— Что?
— Говорить о ней. Ты не знаешь…
— Знаю, — перебила Герта, и её голос стал твёрже. — Я знала её дольше, чем ты. Я видела, как она угасала. И я знаю, что она не хотела бы видеть тебя таким.
— Каким? — спросил он, поворачиваясь к ней. В его глазах была пустота, которая пугала её больше, чем любые слёзы.
— Мёртвым при жизни.
Лирнан молчал. Его руки дрожали, но он не пытался их унять. Он смотрел на Герту, и в его взгляде не было ни злости, ни обиды.
— Ты думаешь, мне легко? — спросил он.
— Нет. Не думаю.
— Я потерял её. Потерял так быстро…
— Знаю.
— И Селину… — Голос его сорвался. — Она оставила меня. Бросила…
— Она вернётся, — сказала Герта.
— Откуда ты знаешь?
— Сердце подсказывает.
— Моё молчит.
Герта вздохнула. Этот вздох был тяжелее, чем обычно. Она взяла его за руку, сжала. Её ладонь была сухой, тёплой, шершавой от работы.
— Ты должен жить, соколик. Не просто существовать, а жить. По-настоящему. Для себя. Для тех, кто остался.
— А кто остался? — спросил он, и в голосе его не было надежды. — Отец? Он сам еле дышит. Гарет? У него своя жизнь.
Он отвернулся к окну.
— Оставь меня, Герта.
— Не оставлю.
— Оставь.
— Нет.
Они молчали. В комнате было тихо, только ветер выл за окном, да где-то вдалеке слышались шаги стражи. Герта сидела рядом, не двигаясь.
— Я люблю тебя, соколик, — сказала она наконец. — Помни это.
— Помню, — тихо ответил он.
— Тогда живи. Ради меня. Ради матери.
Она встала, поправила плед на его коленях, хотя он и не просил.
— Я приду завтра, — сказала она. — И послезавтра. И через неделю. Я буду приходить, пока ты не встанешь.
Она поцеловала его в макушку, как в детстве, и вышла. Дверь закрылась с тихим стуком, и в комнате снова стало тихо.
Лирнан остался один. Он смотрел на закрытую дверь, на поднос с едой, которая остывала, на снег за окном. Он достал из кармана письмо Селины. Бумага была истёртой, почти прозрачной на сгибах. Он развернул его, перечитал в сотый раз. Она обещала вернуться. Но верил ли он? Он хотел верить. Очень хотел. Но с каждым днём надежда таяла, как снег под весенним солнцем. Он закрыл глаза и провалился в сон, где ему снилась мать. Она сидела под старым дубом, улыбалась и манила его рукой.
— Иди, — говорила она. — Живи.
Он хотел ответить, но не успел. Он проснулся, когда за окном уже стемнело. Сквозь тяжёлые шторы едва пробивался серый рассветный свет, бледный и холодный, как сама зима. В комнате было холодно — камин прогорел ещё ночью, угли давно превратились в пепел, и никто не пришёл зажечь его снова. Воздух был неподвижным, тяжёлым, пахло пылью и чем-то ещё — может быть, самой тишиной.
Он повернул голову к окну. За стеклом всё ещё падал снег, белый, бесконечный, одинаковый. Ему казалось, что он смотрит на них уже вечность. Может, так и было. Может, время остановилось в тот день, когда мать закрыла глаза, а Селина уехала, не попрощавшись. Он сел на кровати. Тело было ватным, непослушным. Каждое движение давалось с трудом, словно он нёс на себе невидимую тяжесть.
— Вставай, — сказал он себе. Голос был хриплым и уставшим.
Тело не слушалось
— Вставай, — повторил он громче.
Он посмотрел на свои руки. Бледные, тонкие, с выступающими венами. Он похудел. Герта говорила, что он почти не ест. Он не замечал. Еда была безвкусной, как и всё остальное. Он снова лёг и снова сел.
— Вставай, — сказал он в третий раз. Твёрдо. Решительно.
Он встал и начал одеваться медленно, словно в забытьи. Руки плохо слушались, пальцы дрожали, когда он застёгивал пуговицы на рубахе.. Плащ висел на спинке стула — тот самый, серый, в котором он ходил на рынок, в котором встречался с Селиной, в котором был счастлив. Он накинул его на плечи и вышел в коридор.
Он шёл в эльфийский сад. Ноги несли его сами, по старой памяти, по той дороге, которую он знал с детства. Вот поворот направо, вот лестница вниз, вот длинный коридор с портретами предков, которые смотрели на него с немым укором. Вот тяжёлая дубовая дверь, за которой начиналось царство вечной зелени. Он толкнул дверь и шагнул внутрь.
Лирнан прошёл к старому дубу. Он рос в центре сада, раскидистый, могучий, с корнями, уходящими глубоко в землю. Его ствол был таким широким, что несколько человек не могли обхватить его. Ветви тянулись к небу, образуя живой купол, сквозь который пробивался мягкий, зелёный свет. Под этим дубом когда-то сидела мать. Под ним она учила его слышать тишину. Под ним она умирала.
Он опустился на колени, потом сел на холодную землю, прислонившись спиной к шершавому стволу. Кора была тёплой, живой, и он чувствовал, как под ней пульсирует древняя сила. Закрыл глаза и вдруг почувствовал. Ветер. Он дул с запада, со стороны Великого Леса, и был тёплым, почти летним, несмотря на зиму. Он коснулся его щеки, погладил, как когда-то гладила мать. Нежно и осторожно. С любовью.
Лирнан открыл глаза.
— Мама? — прошептал он.
Ветер не ответил. И он понял. Она всё ещё с ним. Она всегда здесь. В каждом ветре, в каждом цветке, в каждом солнечном луче. Она не ушла. Она просто стала другой. Стала частью этого сада, частью этой земли, частью его самого.
— Я так скучаю, — сказал он. — Ты не представляешь.
Ветер взъерошил его волосы. Он закрыл глаза и долго сидел так, слушая тишину, чувствуя тепло, которое исходило от земли, от дерева, от самого воздуха. В этой тишине не было пустоты. В ней была она. Он встал. Ноги дрожали, но он устоял. Прислонился к стволу дуба, чувствуя, как силы возвращаются.
— Я буду жить, — сказал он. — По-настоящему. По-человечески. Как ты хотела.
Ветер снова коснулся его щеки, и ему показалось, что это был ответ. Он постоял ещё немного, вдыхая запах сада, запоминая этот миг. Потом развернулся и пошёл к выходу.
Он вернулся в свои покои, когда солнце уже поднялось выше. Коридоры были всё так же пусты, но теперь они не казались ему чужими. Он шёл медленно, но уверенно, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть отпускает.
Герта ждала его у дверей. Она стояла, прислонившись к стене, и смотрела в пол. Её лицо было бледным, глаза красными, плечи опущены. Увидев его, она вздрогнула.
— Где ты был? — спросила она, и в голосе её слышалась тревога. — Я обыскалась! Думала, ты...
— В саду, — ответил он.
Она посмотрела на него. В её глазах было что-то новое — может быть, надежда.
— Ты какой-то... другой, — сказала она.
— Другой, — согласился он.
— Лучше?
— Пока не знаю.
Она улыбнулась сквозь слёзы. Протянула руку, коснулась его щеки.
— Ты похудел, — сказала она.
— Поправлюсь.
— Будешь есть?
— Буду.
Она кивнула, вытерла глаза.
— Я подожду, — сказала она.
Они вошли в комнату, он сел на кровать. На столе всё ещё стоял вчерашний поднос с остывшей едой. Каша застыла, чай выдохся, хлеб зачерствел. Он взял ложку, зачерпнул кашу и отправил в рот. Он ел медленно, чувствуя, как пища наполняет его, возвращает силы. Рядом села Герта, молча смотрела на него.
— Герта, — сказал он.
— Что?
— Спасибо.
— За что?
— За то, что не оставила.
Она покачала головой.
— Я не оставлю тебя. Никогда.
Он кивнул и продолжил есть.
***
На следующее утро Лирнан проснулся с твёрдым решением. Солнце ещё не взошло, и в комнате было темно. За окном всё ещё падал снег, белый, бесконечный, но он не казался ему таким же, как вчера. Вчера он был стеной. Сегодня — просто снегом.
Он не хотел больше быть призраком. Не хотел сидеть у окна и смотреть, как время утекает сквозь пальцы. Не хотел ждать, когда боль утихнет сама собой. Он хотел жить. По-настоящему. Как мать завещала. Как Селина просила.
Он оделся, накинул плащ и вышел во внутренний двор. Здесь, на тренировочном поле, где когда-то он проводил часы с мечом, сейчас было пусто. Снег укрыл землю толстым белым одеялом, и только редкие следы птиц нарушали его девственную белизну. Деревья стояли голые, их ветви тянулись к небу, как руки, просящие о пощаде. Воздух был холодным, прозрачным, и пар вырывался изо рта при каждом выдохе.
Лирнан встал в центре, закрыл глаза. Он не брался за магию с тех пор, как умерла мать. С тех пор, как уехала Селина. Ему казалось, что магия, как и всё остальное, потеряла смысл. Что стихии отвернулись от него, как и люди. Как и судьба. Но сегодня он решил попробовать.
— Ветер, — прошептал он.
Ничего.
— Ветер, — повторил он громче.
Тишина.
Воздух вокруг него оставался неподвижным. Ни один снег не дрогнул. Ни одна ветка не шевельнулась. Даже его собственный плащ висел неподвижно, словно время остановилось. Ветер молчал. Он не узнавал его. Или не хотел узнавать.
Лирнан открыл глаза, нахмурился. Он чувствовал, как внутри поднимается разочарование, тяжёлое, липкое, знакомое.
— Земля, — сказал он, опускаясь на корточки и касаясь ладонью снега.
Под его пальцами ничего не изменилось. Снег оставался холодным, земля — мёртвой. Она не откликалась. Он не слышал её голоса, как раньше — того глубокого, древнего голоса, который когда-то учила его слышать мать. Только пустота. Только холод.
Он встал, чувствуя, как внутри закипает злость. Не на стихии — на себя. Он отвык. Он потерял связь. Он стал чужим даже для магии.
— Вода, — сказал он, глядя на снег.
Ничего.
Он закрыл глаза, сосредоточился. Представил, как снег тает, как вода течёт по его рукам, как она слушается его. Ничего.
— Вода, — повторил он, уже не надеясь.
Тишина.
Он открыл глаза. На ладонях не было даже капли.
— Огонь, — сказал он в отчаянии. Это был последний шанс. Последняя надежда.
И пламя вспыхнуло. Маленькое, дрожащее, золотистое. Оно появилось на кончиках его пальцев, как в первый раз, когда он был ещё ребёнком, когда мать впервые показала ему, что такое магия. Лирнан смотрел на него, затаив дыхание, боясь спугнуть.
— Ты остался, — прошептал он. — Ты не ушёл.
Огонь мигнул, словно в ответ.
Он тренировался до изнеможения. Сначала просто удерживал огонь на ладони, привыкая к его теплу. Огонь был слабым, едва тёплым, но он был единственным кто откликнулся. Потом Лирнан заставлял его расти, становиться ярче, горячее. Пламя слушалось, но неохотно, словно проверяло его, испытывало на прочность.
— Ты сильнее, — говорил он себе. — Ты можешь.
Он вспоминал уроки матери. Её тихий голос. Её терпение. «Огонь — это жизнь, — говорила она. — Он может согреть, но может и сжечь. Уважай его. Не приказывай. Проси».
Лирнан уважал. Но ему нужно было больше. Он не хотел просто держать огонь. Он хотел чувствовать его. Хотел, чтобы он стал частью его, как раньше. Он начал двигаться, вплетая огонь в движения. Шаг, выпад, разворот. Пламя обвивало его руки, оставляло в воздухе огненные следы, которые гасли через мгновение. Он не заметил, как прошёл час. Два. Три.
Солнце поднялось выше, но в саду было холодно. Только огонь согревал его. Только огонь напоминал, что он ещё жив.
— Ещё, — сказал он. — Ещё немного.
Он закрыл глаза и представил пламя внутри себя. Не то, что согревает — то, что горит. Он представил, как оно растёт, как становится сильнее, как заполняет его всего, как становится им. И оно послушалось.
Он не понял, что произошло в тот миг. Пламя на его ладони изменило цвет. Золотистое стало белым, потом голубым — глубоким, насыщенным, почти прозрачным, как небо в самый холодный зимний день. Оно больше не дрожало — оно пульсировало, как живое сердце, в такт его собственному. Лирнан почувствовал обжигающий жар. Чувствовал, как пламя касается его кожи, как оно начинает проникать внутрь, как оно хочет стать частью его, слить с ним воедино.
— Что... — прошептал он.
Он хотел остановиться, но не мог. Огонь не слушался. Он рос, разгорался, становился невыносимым. Жар поднимался по руке, достиг плеча, груди. Лирнан чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как дыхание сбивается. И вдруг он увидел. Внутри синего пламени, в самой его глубине, что-то искрилось. Маленькие точки света, похожие на звёзды, на те самые светящиеся цветы, о которых рассказывала мать. Они кружились, переливались, жили своей жизнью, не замечая его.
— Что это? — спросил он.
Огонь не ответил. Жар стал невыносимым. Лирнан вскрикнул и отдёрнул руку. Пламя погасло так же внезапно, как и вспыхнуло. На ладони остался красный ожог — неглубокий, но болезненный, пульсирующий. Он смотрел на него, тяжело дыша. В ушах шумело, в глазах темнело.
— Что это было? — спросил он у пустоты.
Ответа не было. Только ветер, наконец-то проснувшийся, шевелил его волосы. Он постоял ещё немного, приходя в себя. Потом убрал руку в карман и пошёл к дворцу.
Он шёл по коридору, чувствуя, как ожог пульсирует в такт сердцу. Внутри было странное чувство — смесь боли, страха и чего-то ещё. Может быть, надежды. Он услышал шаги. Тяжёлые, медленные, с опорой на трость. Лирнан поднял голову и увидел отца. Эдрик стоял в конце коридора, опираясь на трость, и смотрел на него.
— Ты сегодня рано встал, — сказал отец, когда Лирнан поравнялся с ним.
— Тренировался, — ответил Лирнан.
— Магией?
— Да.
Эдрик кивнул, помолчал. Его взгляд упал на руку Лирнана, спрятанную в карман.
— Ты обжёгся?
— Немного.
— Покажи.
Лирнан нехотя вытащил руку. Ожог был красным, но уже не таким страшным. Эдрик посмотрел на него, потом на сына.
— Ты стал сильнее, — сказал он. — Я видел. Из окна.
Лирнан удивился.
— Ты смотрел?
— Я всегда смотрел, когда мог. — ответил отец.
Лирнан молчал.
— Я горжусь тобой, сын, — сказал Эдрик. — Ты сильный. Сильнее, чем я. Сильнее, чем я когда-либо был.
Лирнан не знал, что ответить.
— Я рад, что ты больше не в трауре, — продолжил отец. — Твоя мать не хотела бы, чтобы ты вечно горевал. Она отдала тебе свою жизнь, чтобы ты жил. А не чтобы ты прятался в своей комнате.
— Я знаю.
— Она любила тебя.
— Знаю.
Эдрик протянул руку, коснулся его плеча. Жест был неуклюжим, но в нём было столько тепла, сколько Лирнан не чувствовал от отца за всю жизнь.
— Живи, сын. Для себя. Для тех, кто остался.
— Я постараюсь.
— Не старайся. Делай.
Отец ушёл, опираясь на трость. Его шаги были медленными, но уверенными. Лирнан смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не от огня. От чего-то другого.
Он посмотрел на свою руку. Ожог уже не болел.
— Завтра, — сказал он. — Завтра я попробую снова.
И пошёл к себе.
Прошла неделя. Каждый день Лирнан приходил на тренировочное поле. Сначала по утрам, потом днём, потом вечерами. Он упрямо возвращался к стихиям, пытаясь заставить их слушаться. Снег таял под его ногами, ветер играл с его волосами, земля дрожала в ответ на его прикосновения.
Ветер отозвался на третий день — слабым дуновением, едва заметным, но живым. Он коснулся щеки Лирнана. Мама была права: ветер не уходит. Он просто ждёт.
Земля — на пятый, когда под его пальцами зашевелились корни, запорошённые снегом. Они были слабыми, тонкими, но живыми. Они тянулись к нему, как дети к матери, и Лирнан чувствовал их благодарность.
Вода — на шестой, когда он заставил растаять небольшой сугроб и собрать воду в шар, который парил над его ладонью. Шар был прозрачным, холодным, но в нём пульсировала жизнь. Лирнан смотрел на него и улыбался. Впервые за долгое время. Он восстанавливал связь. Медленно, трудно, но восстанавливал. Но огонь... огонь был другим.
Он слушался сразу, с первого дня. Он был послушным, сильным, горячим. Он вспыхивал на ладони, едва Лирнан думал о нём, и горел ровно, спокойно, уверенно. Но каждый раз, когда Лирнан пытался довести его до того синего пламени, до тех искр, что он видел в глубине, огонь сопротивлялся. Он не хотел показывать свою тайну. Или проверял его на прочность.
Искры не давали ему покоя. Они снились ему по ночам. Маленькие точки света, кружащиеся в синей глубине, как звёзды в ночном небе. Они звали его, манили, обещали что-то, чего он ещё не понимал. Иногда ему казалось, что они говорят с ним на языке, которого он не знал, но который чувствовал сердцем.
На седьмой день он решил, что должен повторить. Он пришёл на тренировочное поле поздно ночью. Луна стояла высоко, заливая снег серебряным светом. Звёзды мерцали холодно, равнодушно, как глаза незнакомцев. Вокруг было тихо — только ветер иногда вздыхал, да где-то вдалеке слышались шаги стражи, мерные, спокойные.
Лирнан стоял в центре, подняв руку к небу. Он не мёрз — внутри уже разгоралось знакомое тепло. Он ждал. Собирался с мыслями. Вспоминал уроки матери, её голос, её терпение. Её слова: «Огонь — это жизнь. Он может согреть, но может и сжечь. Уважай его».
— Огонь, — сказал он.
Пламя вспыхнуло на его ладони. Сначала золотистое, тёплое, послушное. Оно лизало его пальцы, не обжигая, и Лирнан чувствовал, как оно пульсирует в такт его сердцу. Он смотрел на него, затаив дыхание.
— Ты сильнее, — шептал он. — Ты можешь.
Пламя росло. Золотистое становилось белым, потом голубым. Жар усилился, но Лирнан не отдёрнул руку. Он терпел. Сжимал зубы, чувствуя, как пот выступает на лбу, как сердце колотится где-то в горле.
В глубине огня появились искры. Маленькие точки света, кружащиеся в синей глубине. Они были красивыми. Опасными. Манящими. Они пульсировали, переливались, и Лирнану казалось, что они зовут его по имени.
Он продолжил раскалять огонь. Пламя изменилось. Оно перестало быть огнём. Оно стало чем-то другим — текучим, живым, неудержимым. Синие языки превратились в тонкие нити, которые обвивали его руку, словно змеи. Они покалывали, как тысячи маленьких иголок, и это покалывание было одновременно приятным и пугающим.
Лирнан смотрел на это, затаив дыхание. Он никогда не видел такой магии. Мама не говорила о ней. В книгах, которые он читал в библиотеке, тоже не было ничего подобного. Даже в древних свитках, которые он изучал с таким упорством, не было описания такого явления. Огонь превратился в молнию.
Молния обвивала его руку, поднималась к плечу, пульсировала в такт его сердцу. Жар полностью исчез. Осталось только покалывание — странное, почти приятное, похожее на то, когда отсидишь ногу, и она начинает оживать.
— Ты слушаешься, — сказал он. — Ты моя.
Молния мигнула, словно в ответ. Но потом что-то изменилось. Она стала горячее. Сильнее. Агрессивнее. Лирнан почувствовал, как она начинает жечь его кожу, проникать под неё, в мышцы, в кости. Покалывание превратилось в боль — острую, невыносимую, такую, что он едва не закричал.
— Нет, — прошептал он. — Не надо.
Молния не слушалась. Она росла, увеличивалась, захватывала всё новые участки его тела. Боль становилась сильнее, и Лирнан понял, что теряет контроль.
— Прекрати! — крикнул он.
Она не прекращала. Он пытался погасить её, но она не слушалась. Она была слишком сильной. Слишком дикой. Слишком древней. Она требовала выхода, и, если он не даст ей выйти, она сожжёт его изнутри, превратит в пепел, в ничто.
В панике он поднял руку к небу.
— Уходи! — закричал он. — Уходи!
И выпустил весь заряд. Огромная молния вырвалась из его ладони и ударила в небо. Свет ослепил его на мгновение. Вся ночь превратилась в день. Дворец, сад, деревья — всё озарилось синим светом, ярким, как солнце в полдень. Тени исчезли, мир стал плоским, неестественным, и Лирнану показалось, что он видит каждую снежинку, каждую ветку, каждую трещинку на стенах. Гром прогремел так сильно, что задрожала земля.
Лирнан почувствовал, как силы покидают его. Тело стало ватным, ноги подкосились. Он упал на колени, потом на снег, и не мог пошевелиться. Глаза закрывались, дыхание сбивалось.
Молния исчезла так же внезапно, как и появилась. Тишина вернулась. Только звон в ушах напоминал о том, что только что произошло, да запах озона щипал ноздри.
Он лежал на спине, глядя на звёзды, и не мог пошевелиться.
— Что это было? — прошептал он.
Темнота медленно затягивала его. Он закрыл глаза и провалился в обморок.
***
Он очнулся от тишины. Не той тишины, что была в его комнате последние недели — давящей, пустой, мёртвой. Другой. Тёплой и живой. Где-то потрескивали дрова в камине, где-то за окном пела птица, где-то дышали люди.
Лирнан открыл глаза. Потолок был знакомым — его комната, его кровать, его стены. Тяжёлые портьеры, тёмное дерево, старый камин, в котором догорал огонь. Но что-то изменилось. Воздух был другим. Пахло травами, лекарствами и ещё чем-то — может быть, самим временем, которое ушло вперёд без него.
Он попытался пошевелиться и почувствовал тяжесть во всём теле. Руки были ватными, ноги не слушались. Голова кружилась, и перед глазами всё плыло. Он повернул её в сторону и замер.
В кресле у его кровати спал отец. Эдрик сидел, откинувшись на спинку, укрытый пледом. Его лицо было бледным, изрезанным морщинами, но спокойным.
Лирнан смотрел на него и не мог поверить. Отец. Который всегда был далёким, холодным, чужим. Который редко заходил в его покои. Который не умел показывать чувства. Сидел здесь. Рядом и ждал его пробуждения.
— Отец? — прошептал он. Голос был хриплым и осипшим.
Эдрик не проснулся. Лирнан хотел позвать его снова, но в этот момент дверь открылась. В комнату вошла Герта. Она была с подносом, полным склянок и тряпиц. На подносе стояли баночки с мазями, пузырьки с настойками, стопка чистых бинтов. Увидев, что Лирнан открыл глаза, она замерла на пороге. Поднос задрожал в её руках, зазвенели склянки.
— Соколик? — прошептала она.
— Герта, — ответил он.
Она поставила поднос на стол, подбежала к нему, упала на колени у кровати. Схватила его за руку — здоровую, не забинтованную — и прижала к своим губам. Её руки дрожали, по морщинистым щекам текли слёзы.
— Живой, — прошептала она. — Живой. Слава богам, живой.
— Сколько я... — начал он.
— Четыре дня, — сказала она, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Четыре дня ты был без сознания. Мы думали... лекари думали... что ты не очнёшься.
— Что случилось?
Герта покачала головой. Её голос дрожал.
— В ту ночь вся стража пришла в боевую готовность. Вспышка света была такая, что все подумали — нападение. Кто-то кричал, что это магия, кто-то — что это боги. А тебя нашли на тренировочном поле. Ты лежал в снегу, рука... рука была чёрной.
Она всхлипнула, снова вытирая слёзы.
— Лекари несколько дней боролись, чтобы спасти твою жизнь и руку. Говорили, ч то ожоги слишком глубокие. Что, может быть, придётся... — Она не договорила, только махнула рукой.
— Но ты сильный, соколик. Ты выдержал.
Лирнан посмотрел на свою правую руку. Она была забинтована — плотно, тщательно, от пальцев до локтя. Под бинтами чувствовалось жжение, но не сильное. Терпимое. Словно кто-то держал его руку над огнём, но не давал ему коснуться пламени.
— Можно я... — начал он.
— Нет! — резко сказала Герта. — Лекарь сказал, что бинты нельзя снимать ещё три дня.
— Хорошо, — ответил он. — Я подожду.
Он не спорил.
Шум разбудил Эдрика. Он открыл глаза, поморгал, словно не понимая, где находится. Его взгляд был мутным, рассеянным. Потом увидел Лирнана — сидящего на кровати, живого, смотрящего на него — и его лицо изменилось. Сонная одутловатость исчезла, глаза стали ясными.
— Сын, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ты... ты очнулся.
— Очнулся, — ответил Лирнан.
Эдрик встал, подошёл к кровати, опустился на край. Его руки дрожали. Он смотрел на Лирнана, и в его глазах было что-то, чего Лирнан не видел никогда. Может быть, страх. Может быть, любовь.
— Я боялся, — сказал Эдрик. — Я думал, что потеряю тебя.
— Я здесь, — тихо сказал Лирнан.
Он протянул руку, коснулся его плеча. Жест был неуклюжим.
— Я не хотел, чтобы ты ушёл, не зная... — Эдрик запнулся, словно слова застревали в горле. — Не зная, как сильно ты мне дорог.
Лирнан молчал. Он чувствовал, как горло сжимается, как глаза начинают щипать.
— Я знаю, отец, — сказал он.
Они сидели рядом, молчали, и это молчание было не тяжёлым, а родным. Герта вышла, оставив их вдвоём, и только потрескивание дров в камине нарушало тишину.
Они провели вместе несколько часов. Говорили о пустяках — о погоде, о дворцовых новостях, о том, что Гарет обещал приехать на следующей неделе. Эдрик рассказал, что сам не отходил от постели сына всё это время. Что приказал лекарям сделать всё возможное. Что молился — впервые за много лет.
— Я думал, что разучился, — признался он. — Но слова нашлись.
— Какие слова? — спросил Лирнан.
— Те, что помнил с детства. Которым нянька учила. Ты знаешь, я не был верующим. Но в тот момент... в тот момент я понял, что есть вещи, которые сильнее нас.
Лирнан улыбнулся.
— Ты изменился, отец.
Они продолжили говорить, но отец устал. Его веки отяжелели, дыхание стало глубже. Лирнан попросил его отдохнуть, и Эдрик не спорил.
— Я приду завтра, — сказал он, вставая.
Он в последний раз взгляну на Лирнана и вышел.
Герта принесла еду — лёгкий бульон, хлеб, травяной чай. Лирнан поел, чувствуя, как силы возвращаются. Бульон был тёплым, наваристым, хлеб — свежим, с хрустящей корочкой. Он ел медленно, наслаждаясь каждым кусочком.
Когда все ушли, он остался один. Он посмотрел на свою забинтованную руку. Жжение под бинтами усилилось, но он не позвал лекаря. Он хотел увидеть сам. Он начал разматывать бинты. Медленно, осторожно, чтобы не повредить кожу. Слой за слоем. Бинты были пропитаны какой-то мазью, пахнущей травами и чем-то горьким. Они липли к пальцам, и он отдирал их бережно, боясь причинить боль.
Когда последний слой упал на пол, он увидел. Рука была не обезображена как он думал. На коже, от пальцев до локтя, тянулись тонкие линии — красные, словно шрамы, но не хаотичные. Они складывались в причудливый узор, напоминающий разряды молний. Тот самый узор, который он видел в синем пламени, когда искры кружились в глубине.
Лирнан смотрел на свою руку и не верил.
— Красиво, — прошептал он.
И вдруг рассмеялся. Тихо, неуверенно, а потом громче. Смех вырывался из него, освобождая что-то, что было зажато внутри долгие дни. Он смеялся над собой, над своей глупостью, над своей гордостью, над тем, что чуть было не убил себя. Он провёл пальцами левой руки по узору на правой. Кожа была гладкой, но под пальцами чувствовались выпуклые линии — навсегда, до конца жизни.
— Это напоминание. — сказал он.
Он лёг на кровать, укрылся одеялом и закрыл глаза. И уснул.
Прошло ещё три дня. За это время Лирнан окончательно оклемался. Он вставал с кровати, ходил по комнате, спускался в сад. Силы возвращались медленно, но верно. Он снова начал есть с аппетитом, снова начал шутить с Гертой, снова начал замечать, как солнце светит за окном.
Рука всё ещё болела. Шрамы, оставшиеся после ожогов, напоминали о себе при каждом движении. Но они не мешали. Они были частью его. Он привык к ним. В тот день он сидел у камина, читал книгу — старую, из тех, что он любил, — когда услышал шаги в коридоре. Тяжёлые, уверенные, знакомые. Он не успел встать — дверь распахнулась, и на пороге появился Гарет.
Брат был в дорожном плаще, запылённый, уставший.
— Живой, — сказал Гарет, разглядывая его с порога.
— Живой, — ответил Лирнан.
Они обнялись.
— Я приехал, как только смог, — сказал Гарет. — Дороги замело...
— Знаю, — перебил Лирнан. — Главное, что приехал.
Они вышли во двор. Гарет шёл рядом, заложив руки за спину. Молчал. Лирнан тоже молчал. Им не нужно было много слов, чтобы понимать друг друга. Они прошли мимо старого дуба, мимо фонтана, мимо скамейки, где когда-то сидели и смотрели на звёзды.
— Я слышал о вспышке во дворце — сказал Гарет.
Лирнан помолчал.
— Люди думают, что сами боги вернулись в мир. Кто-то молится, кто-то боится. А кто-то говорит, что это был дракон.
— Дракон? — Лирнан удивился.
— Ну да. Молния, свет, гром. Драконы, спящие в горах, проснулись. Так говорят.
Лирнан рассмеялся. Тихо, неуверенно, а потом громче.
— Что? — спросил Гарет.
— Ничего, — ответил Лирнан, вытирая глаза. — Просто... это был я.
Гарет остановился.
— Ты?
— Да. Я тренировался с магией и потерял контроль. Поэтому и слёг на койку.
Гарет посмотрел ему в глаза и понял, что Лирнан не врёт. Потом перевёл взгляд на его правую руку, на шрамы, видневшиеся из-под рукава.
— Покажи, — сказал он.
Лирнан закатал рукав. Гарет присвистнул.
— Красиво, — сказал он.
— Тоже так думаю.
— Не больно?
— Уже нет.
Гарет кивнул.
— Ты всегда был упрямым, — сказал он. — Помнишь, как в детстве упал с лошади и сказал, что не больно?
— А было больно.
— Я знал.
Они рассмеялись и сели на скамью у стены. Солнце уже поднялось выше, и стало почти тепло. Гарет снял плащ, бросил рядом.
— Что ты теперь будешь делать? — спросил он.
— Жить, — ответил Лирнан.
— Это понятно. А конкретнее?
— Не знаю. Продолжу тренироваться. Учиться. Может, когда-нибудь смогу контролировать то, что во мне проснулось.
— А Селина?
Лирнан помолчал.
— Не знаю, — повторил он. — Она уехала. Обещала вернуться.
— Веришь?
— Хочу верить.
Гарет положил руку ему на плечо.
— Если захочешь поговорить — я рядом.
Лирнан посмотрел на брата.
— Кстати, — сказал Гарет, вставая. — Отец просил передать, что сегодня вечером ждёт нас у себя. Хочет поговорить.
— О чём?
— Не знаю. Сказал, что это важно.
Лирнан кивнул.
— Хорошо. Я приду.
— Договорились. Тогда я пошёл. Дела.
Гарет хлопнул его по плечу и ушёл. Лирнан остался один. Он сидел на скамье, смотрел на небо, на облака, которые медленно плыли куда-то на восток. Думал о матери, об отце, о Гарете, о Селине. О том, что будет дальше.
Потом встал. Тело затекло от долгого лечения. Нужно было размяться. Он начал с простых упражнений — наклоны, приседания, вращения руками. Боль в правой руке напоминала о себе, но он не обращал на неё внимания.
Потом он вспомнил уроки Гарета. Стойку, выпады, удары. Он двигался медленно, неуклюже, но с каждым движением чувствовал, как тело оживает.
Он бил по воображаемому противнику, уклонялся, блокировал. Пот заливал глаза, дыхание сбивалось, но он не останавливался.
— Хорош, — сказал он себе. — Хорош.
Он продолжал до тех пор, пока силы не кончились. Потом опустился на траву, тяжело дыша.
— Завтра, — сказал он. — Завтра будет ещё лучше.
Он улыбнулся и пошёл в покои ожидая вечера.
***
Вечер опустился на Элдориан мягко, как бархат, которым драпировали стены парадных залов. Солнце ушло за горизонт, оставив после себя полосу багрового заката — такую узкую, что она растаяла, едва успев родиться. Скорая весна брала своё, дни становились длиннее, и темнота приходила неохотно, словно нехотя уступая место звёздам.
Лирнан шёл по коридору рядом с Гаретом. Брат переоделся с дороги — вместо пыльного плаща на нём был тёмно-синий камзол, волосы аккуратно зачёсаны, борода подстрижена. Он выглядел уставшим, но довольным — тем особым спокойствием, которое приходит, когда знаешь, что все важные дела сделаны, а вечер принадлежит только тебе.
— Ты чего такой напряжённый? — спросил Гарет, заметив, как Лирнан поправил воротник рубахи.
— Не знаю, — признался тот. — Волнуюсь.
— Отца? — Гарет усмехнулся. — Мы же просто поговорить.
— Я знаю. — Лирнан помолчал. — Может быть, именно поэтому и волнуюсь. Раньше он никогда нас так звал…
— Людям свойственно меняться. — тихо сказал Гарет.
Лирнан кивнул, но ничего не ответил. Они остановились перед дверью в личные покои короля. Гарет открыл дверь. Внутри было тепло — камин горел вовсю, отбрасывая на стены пляшущие тени. Эдрик сидел в кресле у огня, укрытый пледом, но не спал. Он смотрел на пламя и, казалось, о чём-то думал. Услышав шаги, поднял голову и улыбнулся. Просто и тепло.
— Проходите, садитесь, — сказал он, кивнув на кресла напротив. — Герта обещала принести чай и печенье. Сказала, что вы оба голодные.
— Герта всегда так говорит, — усмехнулся Гарет, опускаясь в кресло. — Даже когда я только что из-за стола.
— Потому что ты всегда голодный, — ответил Эдрик. — Это семейное. Твоя мать, царствие ей небесное, тоже ела за троих.
Он произнёс эти слова легко, без той боли, что была раньше. Лирнан заметил это и удивился.
Лирнан сел рядом с братом. Кресло оказалось удобным — мягким, но не проваливающимся, с высокой спинкой. Он откинулся, чувствуя, как напряжение отпускает.
Некоторое время они сидели молча, глядя на огонь. Это было не то молчание, которое давит или заставляет искать слова, — то, которое бывает между своими. Когда не нужно ничего объяснять, не нужно доказывать.
Первой тишину нарушила Герта. Она вошла с большим подносом, на котором теснились чайник, три чашки, тарелка с печеньем, вазочка с вареньем и маленький горшочек с мёдом. Расставила всё на низком столике между креслами, поправила салфетки, бросила быстрый взгляд на Лирнана — проверить, хорошо ли он выглядит, — и так же бесшумно вышла.
— Герта — сокровище, — сказал Эдрик, наливая себе чай. — Я иногда думаю, что держится этот дворец только на ней.
— И на старых стенах, — добавил Гарет, принимая чашку из рук отца. — Без них бы давно развалился.
— И на старых стенах, — согласился Эдрик.
Чай был крепким, с добавлением мяты и каких-то трав — Лирнан узнал вкус детства. Герта заваривала его одинаково уже много лет, и это было приятным напоминанием о том, что некоторые вещи не меняются.
— Как дорога была? — спросил Эдрик у Гарета.
— Снега много, — ответил тот, откусывая печенье. — В горах перевалы почти непроходимые. Хорошо, что я выехал до метели. Ещё день — и пришлось бы ждать неделю.
— А пограничные дела?
— Всё тихо. Северяне не шевелятся. После того как мы укрепили форты на востоке, стало спокойнее. Мужики ворчат, что служба скучная, но это лучше, чем боевая.
— Скучная служба — лучшая служба, — сказал Эдрик с усмешкой. — Я за свои годы насмотрелся на боевую. Верь мне, скука — это подарок судьбы.
Гарет кивнул, соглашаясь.
— А ты, Лирнан? — Эдрик повернулся к младшему сыну. — Как твоя рука? Ещё болит?
— Немного, — признался Лирнан. — Особенно когда холодно. Но лекарь сказал, что это пройдёт. Со временем.
— Покажи.
Лирнан закатал рукав рубахи. Эдрик посмотрел на шрамы. В свете камина они казались почти красивыми — серебристыми, мерцающими.
— Зловеще выглядит, — тихо сказал Эдрик. — Но красиво. Похоже на эльфийские татуировки.
Лирнан опустил рукав.
— Я хочу научиться контролировать это. — сказал он.
— Сможешь, — твёрдо сказал Эдрик. — Ты всегда справлялся. Просто нужно время.
— Я помогу, — добавил Гарет. — Чем смогу. Магией — нет, тут я не советчик. Но если нужно будет отрубить кому-то голову, кто на тебя напал — обращайся.
Лирнан улыбнулся.
— Договорились.
— А как ты вообще? — спросил Гарет, глядя на брата. — Не только рука. Ты сам как?
Лирнан задумался.
— Живу, — сказал он. — Потихоньку.
— И это всё?
— А что ещё? — Лирнан пожал плечами.
Они помолчали. Эдрик налил себе ещё чаю, добавил мёда — ложку, вторую, размешал медленно, задумчиво. Потом отставил чашку и посмотрел на сыновей. В его взгляде было что-то новое — какая-то решимость, смешанная с грустью.
— Я хочу сказать вам кое-что, — начал он. — Не то, что говорят короли своим наследникам на официальных приёмах. А то, что отец говорит сыновьям. Когда уже поздно бояться и некогда хитрить.
Гарет и Лирнан переглянулись, но промолчали.
— Я горжусь вами, — сказал Эдрик. — Обоими. По-разному, но горжусь. Гарет, ты стал тем, кем я хотел стать, но не смог. Ты воин, ты лидер, ты человек, за которым идут. Я смотрю на тебя и вижу будущее королевства. И это будущее мне не страшно.
Гарет опустил глаза. Его руки, лежавшие на подлокотниках кресла, чуть заметно дрожали.
— А ты, Лирнан, — Эдрик повернулся к младшему сыну. — Ты стал тем, кем я не смел даже мечтать. Ты добр. Ты честен. Ты силён духом. Ты прошёл через то, что сломало бы любого другого. И ты не сломался. И я... я благодарен тебе за это.
Лирнан молчал. В горле стоял ком.
— Я не был хорошим отцом, — продолжил Эдрик. — Я знаю это. Я был далёк, холоден, занят своими мыслями. Я боялся любить — боялся потерять. И в итоге потерял годы, которые мог провести с вами. Но теперь... теперь я хочу, чтобы вы знали: я люблю вас. Обоих.
— Отец... — начал Гарет.
— Дай закончить, — перебил Эдрик, но без резкости. — Я не прошу прощения. Просить прощения — значит надеяться, что всё можно вернуть. А вернуть нельзя. Я просто говорю вам правду. Вы — лучшее что было в моей жизни.
Тишина повисла в комнате. Только огонь потрескивал в камине, да где-то за окном ветер шумел в ветвях.
— Теперь к делу, — сказал Эдрик, и голос его стал более официальным. — Гарет, я принял решение. Через месяц я передам тебе корону.
— Что? — Гарет выпрямился в кресле. — Отец, я...
— Не перебивай, — мягко сказал Эдрик. — Я стар. Я устал. И я больше не хочу править. Ты готов. Ты был готов уже давно. Я просто тянул, потому что... потому что боялся остаться без дела. Боялся, что без короны я стану никем.
— Ты не станешь никем, — сказал Лирнан.
— Знаю, — улыбнулся Эдрик. — Теперь знаю.
Гарет сжал подлокотники кресла.
— А как же ты? — спросил он. — Что ты будешь делать?
— Буду жить, — ответил Эдрик. — Впервые в жизни просто жить. Без указов, без советников, без бесконечных забот. Буду гулять по саду, читать книги, может быть, даже научусь готовить. Герта обещала научить.
Он усмехнулся, и в этой усмешке не было горечи.
— Ты уверен? — спросил Гарет.
— Уверен, — твёрдо ответил Эдрик. — Я думал об этом долго. И я знаю, что это правильно.
— Я... — Гарет запнулся, — я не знаю, справлюсь ли.
— Справишься. — Эдрик посмотрел на него с такой верой, что у Гарета перехватило дыхание. — Ты справишься. И ты будешь не один.
Он перевёл взгляд на Лирнана.
— Я прошу тебя, сын, — сказал он. — Поддерживай брата. Будь ему опорой. Не оставляй его одного. Корона — это тяжело. Тяжелее, чем кажется. И одному нести её невозможно.
— Я буду рядом, — ответил Лирнан, и в голосе его не было колебаний. — Всегда.
Гарет посмотрел на брата. В его глазах блестело что-то — может быть, благодарность, может быть, облегчение.
— Спасибо, — тихо сказал он.
— Не за что, — ответил Лирнан. — Ты же мой брат.
Эдрик откинулся в кресле, словно тяжесть, которую он нёс годами, наконец-то спала с его плеч. Его лицо, освещённое огнём камина, казалось спокойным и почти счастливым.
— А теперь, — сказал он, — расскажите мне о себе. О том, что вас волнует. О том, что вас радует. Я столько лет не спрашивал — теперь хочу знать всё.
И они рассказали.
Гарет говорил об Элинор — о том, как они учатся понимать друг друга, как понемногу привыкают, как иногда ссорятся, но всегда мирятся. О том, что она оказалась не просто политическим союзом, а человеком — живым, добрым, иногда смешным.
— Она любит печь пироги, — сказал Гарет, и в его голосе слышалось удивление. — Представляешь? Будущая королева, а стоит у печи, вся в муке, и радуется, как ребёнок.
— Это хорошо, — сказал Эдрик. — Значит, она настоящая.
Лирнан рассказывал о книгах, которые читал, о магии, которую пытался понять, о тренировках, которые помогали ему не сойти с ума. Он не говорил о Селине — не потому, что боялся, а потому, что боль ещё не утихла. Но отец и брат не спрашивали.
— Ты справишься, — сказал Гарет, когда Лирнан замолчал. — Со всем.
— Я знаю, — ответил Лирнан.
Они говорили о пустяках — о погоде, о новых указах, о том, что в порту видели корабль из далёких земель. О том, что Герта наконец-то выучилась читать и теперь тайком читает любовные романы, которые берёт в библиотеке. О том, что старый повар научился готовить эльфийское блюдо — и получилось почти так же, как у Аэлин.
Они смеялись, вспоминали детство, спорили о том, кто лучше фехтует. Гарет утверждал, что он, Лирнан — что Гарет просто старше и опытнее. Эдрик смотрел на них и улыбался.
— Вы оба хороши, — сказал он. — Но я, пожалуй, поставлю на Лирнана.
— Почему? — возмутился Гарет.
— Потому что он хитрее, — усмехнулся Эдрик. — А хитрость важнее силы.
— Это нечестно!
— Это жизнь.
Они рассмеялись. Время текло незаметно. Камин догорал, свечи оплывали, за окном давно стемнело. Но никто не хотел уходить.
— Мне пора. — наконец сказал Гарет, взглянув на часы.
— Иди, — кивнул Эдрик.
Гарет встал, подошёл к отцу, обнял его. Крепко, как когда-то в детстве.
— Спасибо, — прошептал он. — За всё.
— Иди, — повторил Эдрик, и голос его дрогнул. — Иди, сын.
Гарет повернулся к Лирнану.
— Ты остаёшься?
— Ещё немного, — ответил Лирнан. — Побуду с отцом.
Гарет кивнул, хлопнул брата по плечу и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим стуком, и в комнате стало тише.
Эдрик смотрел на догорающий огонь. Лирнан сидел рядом, не нарушая тишины.
— Ты не хочешь уходить? — спросил наконец Эдрик.
— Нет, — ответил Лирнан. — Я хочу побыть здесь.
— Спасибо, — тихо сказал Эдрик.
Лирнан молчал. Он смотрел на отца, на его седые волосы, на его уставшие глаза, на его руки, сложенные на коленях. Они сидели в тишине, и эта тишина была тёплой, как огонь в камине. Она не требовала слов, не требовала объяснений. Она просто была.
— Тебе пора отдыхать, — наконец сказал Лирнан, вставая.
— Ещё немного, — попросил Эдрик.
— Ты устал. Я вижу.
— Ты прав, — вздохнул Эдрик. — Старость не радость.
Лирнан подошёл, поправил плед на коленях отца, как когда-то делала Герта.
— Я приду завтра, — сказал он. — Мы поговорим ещё.
— Приходи, — кивнул Эдрик. — Я буду ждать.
— Спокойной ночи, отец.
— Спокойной ночи, сын.
Лирнан вышел в коридор. Дверь закрылась за ним, и он прислонился к стене, закрыл глаза. Внутри было тепло — не от огня, от чего-то другого. От того, что он наконец-то перестал быть один.
Он шёл по коридору, и шаги его звучали в тишине. Где-то вдалеке слышались голоса стражи, где-то лаяла собака, где-то ветер шумел в ветвях. Обычная ночь в Элдориане. Но для него она была особенной.
— Мама, — прошептал он, глядя на звёзды в окне. — Ты была права. Всё будет хорошо.
Он улыбнулся и пошёл в свои покои. Завтра будет новый день. А сегодня — сегодня он был счастлив.