Первое, что помнит Лирнан, — это запах.
Дворец пах по-разному в разное время дня. Утром — свежим хлебом из дворцовых пекарен, только что вынутым из огромных каменных печей, и цветами из сада, которые слуги каждое утро ставили в высокие хрустальные вазы. Запах хлеба был тёплым, уютным, обещающим сытость и покой. Запах цветов — нежным, сладковатым, чуть приторным, как от духов придворных дам.
Днём — воском от свечей, которых зажигали сотни по всему дворцу, чтобы разогнать сумрак даже в солнечные дни; пылью от старых гобеленов, на которых были вытканы сцены битв и коронаций; духами придворных дам — тяжёлыми, восточными, с нотками сандала и мускуса. Эти запахи смешивались, создавая тот особый аромат богатства и власти, который невозможно спутать ни с чем.
Вечером — дымом каминов, которых в каждом зале было по несколько; вином из королевских погребов, старым, терпким, выдержанным десятилетиями; и чем-то неуловимым, что Лирнан потом научился называть «запахом одиночества». Он витал в пустых коридорах после отбоя, когда слуги расходились по своим комнатам, стража замирала у дверей, а придворные разъезжались по особнякам. Этот запах был холодным, пустым, как сама вечность.
Второе воспоминание — голоса.
Мать говорила тихо, певуче, слова лились как ручей — ровно, спокойно, без единой запинки. Её голос был красивым — как журчание горного ручья, как шелест листвы в лесу. Но в нём не было тепла. Только красота. Только правильность.
Отец — редко, отрывисто, словно каждое слово давалось ему с трудом, как будто он вытаскивал их из глубокого колодца, где они тонули в тине. Его голос был низким, хриплым, иногда срывался на кашель. Он говорил мало и всегда по делу. Никогда — просто так, для радости.
Нянька Герта — тепло, ласково, с простой человеческой интонацией, от которой становилось спокойно. Её голос пах хлебом и травами. Он обволакивал, успокаивал, обещал, что всё будет хорошо. Даже когда ничего не было хорошо.
Третье — руки.
Руки матери — длинные, тонкие, прохладные. Они гладили его по голове — быстро, почти машинально, как будто она выполняла обязанность, а не делилась теплом. Поправляли одеяло — аккуратно, ровно, чтобы ни одной складочки. Показывали странные знаки в воздухе, от которых загорались маленькие огоньки — золотистые, тёплые, но её руки оставались холодными.
Руки отца — большие, сильные, с мозолями от меча и тонкими шрамами от старых ран. Они появлялись редко. Ложились на плечо на мгновение — и исчезали. Лирнан запоминал каждое такое прикосновение, каждый раз, когда отец замечал его существование. Это было как глоток воды в пустыне — мало, слишком мало, но без этого нельзя.
Руки Герты — мягкие, тёплые, чуть шершавые от работы. Они обнимали крепко, по-настоящему, так, что хотелось закрыть глаза и никогда не открывать. Они пахли мылом и хлебом, и в них было всё тепло мира, которого ему так не хватало.
— Ты мой маленький, — шептала Герта, укачивая его. — Ты мой хороший. Никого не бойся.
Лирнан не боялся. Ему было всего два года, и мир казался огромным и добрым.
***
Когда Лирнану исполнилось шесть лет, он впервые сбежал из детской.
Это случилось случайно — Герта отвлеклась на разговор с другой служанкой, дверь оказалась незапертой, и мальчик выскользнул в коридор. Он шёл, куда глаза глядят, разглядывая гобелены, на которых были вытканы сцены из жизни древних королей; статуи, изображавшие героев в полный рост; высокие окна с цветными стёклами, которые отбрасывали на пол разноцветные блики — красные, синие, зелёные.
В одном из коридоров он наткнулся на отца.
Эдрик стоял у окна и смотрел куда-то вдаль. Он не слышал шагов сына — задумался. Его плечи были опущены, руки сложены за спиной, голова чуть наклонена. В позе его было что-то сломанное, уставшее, как у старого дерева, которое вот-вот упадёт.
Лирнан подошёл ближе и тронул его за руку.
— Папа?
Эдрик вздрогнул, обернулся. Лицо его было мокрым от слёз и полным бесконечной печали. Глаза покраснели, щёки блестели, губы дрожали.
— Ты что здесь делаешь? — спросил он, быстро вытирая глаза рукавом.
— Гуляю. — Лирнан смотрел на него с любопытством. — А ты плачешь?
— Нет, просто… — Эдрик не договорил.
Он посмотрел на сына долгим взглядом. Потом вздохнул, присел на корточки, оказавшись с ним лицом к лицу.
— Я вспоминал одного человека, — сказал он тихо. — Очень хорошего. Которого больше нет.
— Это грустно?
— Очень.
— А кто это был?
— Моя жена.
— Мама? — недоуменно спросил Лирнан.
— Нет, другая… — Эдрик отвел взгляд. — Её звали Серена.
— А что с ней случилось?
— Умерла.
Лирнан помолчал. Маленький, он ещё не до конца понимал, что значит «умерла». Для него это было просто слово, как «уехала» или «уснула».
— А меня ты любишь? — спросил он вдруг.
Эдрик замер. Вопрос застал его врасплох. Он открыл рот, закрыл, снова открыл.
— Я… конечно, люблю, — сказал он наконец. — Ведь ты мой сын.
— А маму?
— Маму — да. Тоже люблю…
— А ту, другую?
Эдрик не ответил. Он встал, погладил сына по голове — быстро, почти не глядя.
— Иди в детскую, — сказал он. — Поздно уже.
Лирнан пошёл, но запомнил этот разговор навсегда. Эти слёзы и этот взгляд — полный такой боли, что маленькое сердце сжималось. С тех пор он часто видел отца у окон. Смотрящим куда-то вдаль, на восток. Туда, где были Медные Холмы.
Позже Лирнан начал замечать. Отец отдалялся. Не резко, не грубо — постепенно, день за днём, месяц за месяцем. Сначала перестал заходить в детскую. Потом перестал звать к ужину. Потом, встречая в коридоре, только кивал и проходил мимо, даже не замедляя шага.
— Папа занят, — объясняла Герта. — Он король. У него много дел.
— Но Гарет говорит, что раньше он был другим, — возражал Лирнан.
— Раньше — да. Раньше у него была… искра.
— Что такое искра?
— Огонёк внутри, — вздыхала Герта. — Который согревает.
Лирнан пытался пробиться сквозь стену. Однажды он пришёл в королевский кабинет без спроса. Эдрик сидел за столом, перебирая какие-то бумаги — указы, доклады, письма. Глаза его покраснели от усталости, плечи ссутулились.
— Папа?
— Я занят.
— Я хотел спросить…
— Потом.
— Но это важно!
Эдрик поднял глаза. В них была усталость. Бесконечная, вселенская усталость человека, который слишком долго нёс свой крест.
— Что? — спросил он.
— Ты придёшь на мой день рождения? Через неделю.
— Я постараюсь.
— Постараешься или придёшь?
Эдрик долго молчал. Потом сказал:
— Посмотрим.
Он не пришёл. Прислал подарок — дорогой, красивый, завёрнутый в парчу и перевязанный шёлковой лентой. Но пустой. Лирнан развернул его, посмотрел на золотую брошь с рубинами, которую никогда не надел бы, и отдал Герте.
— Спрячь куда-нибудь, — сказал он. — Мне не нужно.
Герта вздохнула, но спорить не стала. Она знала — никакие подарки не заменят отцовского тепла.
Когда Лирнану исполнилось семь лет, у него появился друг. Томас, так его звали, был сыном конюха — светловолосый, с яркими зелёными глазами, с вечно разбитыми коленками и звонким, заразительным смехом. Они познакомились случайно — Лирнан убежал от Герты и забрёл на конюшню. Томас как раз чистил лошадей, насвистывая какую-то весёлую песенку.
— А ты кто? — спросил он, разглядывая странного мальчика в дорогой одежде, который стоял в дверях и оглядывался с любопытством.
— Я Лирнан. А ты?
— Томас. — Мальчишка вытер руки о штаны и протянул ладонь. — Ты принц, что ли?
— Да, — ответил Лирнан, пожимая его руку. Ладонь Томаса была тёплой, шершавой, пахла лошадьми и сеном.
— А чего тогда сбежал?
— Скучно, — признался Лирнан.
Томас засмеялся:
— Скучно ему во дворце! Пойдём, я тебе жеребёнка покажу. Только что родился.
Так началась их дружба.
Они играли в саду, строили замки из песка, сражались деревянными мечами, которые Томас мастерил из старых досок. Томас не обращал внимания на уши Лирнана — длинные, заострённые, эльфийские, — а Лирнан не замечал, что Томас — простой слуга, чей отец чистил стойла и менял подстилки. Они были просто детьми. Равными. Друзьями.
— Ты странный, — говорил Томас, глядя на Лирнана в сумерках. — У тебя иногда глаза в темноте светятся.
— Это эльфийское, — объяснял Лирнан. — Мама говорит, что у всех эльфов так.
— Классно, — восхищался Томас. — А уши у тебя тоже классные. Как у лесного духа.
Лирнан улыбался. С Томасом было легко. Не нужно было думать о том, кто ты, откуда, какой крови. Можно было просто бегать, смеяться, драться, падать, вставать и снова бежать.
Когда Лирнану исполнилось десять, Томас со всей семьёй неожиданно куда-то уехал. Лирнан пришёл на конюшню, как обычно, но вместо Томаса увидел незнакомого мальчишку, который чистил стойла и смотрел на него испуганными глазами.
— Где Томас? — спросил Лирнан.
— Уехал, — ответил мальчишка. — Вчера ночью. Вся семья. Даже лошадей с собой забрали.
Лирнан побежал к Герте. Старуха сидела в кресле, перебирала вязание, но, увидев его лицо, отложила спицы.
— Что случилось, соколик?
— Томас уехал! — выпалил Лирнан. — Куда? Почему? Он не попрощался!
Герта вздохнула, тяжело, с надрывом.
— Это приказ отца, — сказала она. — Его Величество распорядился.
— Но зачем?!
— Так надо, — тихо сказала Герта. — Ты принц, соколик. А он… он не ровня тебе.
Лирнан бросился к отцу.
Эдрик сидел в кабинете, как всегда, перебирая бумаги. Увидев сына, он поднял голову. В глазах его не было удивления — только усталость.
— Папа, это ты? — спросил Лирнан, задыхаясь от быстрого бега и от обиды. — Ты приказал Томасу уехать?
— Так надо, — спокойно ответил Эдрик.
— Но он мой друг!
— У принцев не бывает друзей, — сказал Эдрик. — Бывают только подданные. Запомни это, Лирнан.
— Никогда не запомню! — закричал Лирнан и выбежал из кабинета.
Он пытался искать Томаса. Спрашивал у слуг, у стражников, у конюхов. Но никто не знал, куда уехала семья конюха, а те, кто знал, молчали. Томас исчез. Навсегда. Больше Лирнан не видел своего единственного друга.
Он возненавидел отца впервые в жизни. И запомнил этот день навсегда.
***
Лирнан не помнил, когда впервые увидел Гарета. Наверное, в колыбели. Но первое осознанное воспоминание относилось к возрасту трёх лет.
Он сидел в детской, играл с деревянной лошадкой — выточенной из дуба, с гривой из конского волоса, которую подарила ему мать. В комнате было тихо, только камин потрескивал да где-то в коридоре переговаривались слуги. И вдруг дверь распахнулась с таким грохотом, что Лирнан вздрогнул и выронил игрушку.
На пороге стоял мальчик. Высокий — намного выше его, с рыжеватыми волосами, растрёпанными ветром, в походной одежде, пропахшей лошадьми, дымом костров и чем-то ещё — свободой, наверное. Его сапоги были в грязи, плащ порван, на щеке красовалась свежая царапина.
— Где же мой брат? — спросил мальчик у Герты, оглядывая комнату.
Герта, старая нянька, сидевшая в углу с вязанием, подняла голову и улыбнулась:
— А вот же он, Ваше Высочество. Сидит, не видите?
Гарет — а это был он — подошёл и наклонился, посмотрел в глаза Лирнану. У Гарета были глаза матери — карие, тёплые, с золотистыми искорками. Он смотрел внимательно, изучающе, как смотрят на нового щенка, которого только что принесли в дом.
Лирнан смотрел в ответ, не мигая. Он не боялся. В этом мальчике не было ничего страшного.
— Забавный, — сказал Гарет, улыбнувшись. — Привет, мелкий.
— Привет, — ответил Лирнан.
И улыбнулся. С этой улыбки всё и началось.
Для маленького Лирнана Гарет был всем. Отец — холодный, далёкий, почти невидимый. Он появлялся в детской раз в месяц, смотрел на сына, говорил два-три слова и уходил. Его присутствие было как тень — есть, но не греет.
Мать — любящая, но странная, со своей эльфийской отстранённостью. Она сидела рядом, гладила по голове, рассказывала истории о лесах и звёздах, но в её глазах всегда была какая-то даль, куда Лирнан не мог достучаться.
Герта — тёплая, заботливая, но она всего лишь нянька. Она могла обнять, накормить, утешить, но не могла заменить того, чего не было.
А Гарет — Гарет был герой. Настоящий, живой, из плоти и крови. Он пах лошадьми и свободой. Он смеялся громко, говорил быстро, двигался так, словно весь мир был его тренировочной площадкой. Он приезжал редко — раз в месяц, иногда реже. Но когда приезжал, для Лирнана наступал праздник.
— Гарет! Гарет приехал! — кричал он, бросаясь к брату, едва заслышав стук копыт во дворе.
Гарет подхватывал его на лету, кружил, подбрасывал в воздух, щекотал, пока Лирнан не начинал визжать от восторга.
— Ну что, братец, как дела? Не скучал?
— Скучал! Очень! — выдыхал Лирнан, обнимая брата за шею.
— А я тебе гостинца привёз.
Он доставал из сумки что-нибудь — забавную безделушку с востока, редкий фрукт, маленький кинжал (настоящий, но без заточки), фигурку дракона из слоновой кости. Лирнан визжал от восторга, вертел подарок в руках, не зная, на что смотреть — на брата или на сокровище.
— Спасибо! Спасибо, Гарет!
— Не за что, мелкий. Ты же мой брат.
Они проводили вместе целые дни. Гарет рассказывал о границе, о степняках, о битвах. Он говорил о военном ремесле с таким жаром, с такой страстью, что Лирнан слушал, затаив дыхание. Сражения, засады, построения войск, осады крепостей — Гарет знал всё это так, будто сам участвовал в сотнях битв, хотя он был ещё юнцом.
— А ты не боишься? — спросил однажды Лирнан.
— Чего? — удивился Гарет.
— Воевать. Убивать.
Гарет задумался. Он сидел на подоконнике, поджав ноги, и смотрел на заснеженный двор.
— Боюсь, — сказал он наконец. — Но не потому, что могу умереть. А потому, что могу не успеть. Не успеть защитить тех, кто мне дорог.
— Ты защитишь меня? — спросил Лирнан.
— Всегда, — ответил Гарет, и в голосе его была такая уверенность, что Лирнан поверил.
Гарет учил его фехтовать — сначала просто показывал приёмы на деревянных палках, потом дал настоящий деревянный меч, грубо выточенный, но в самый раз для детской руки.
— Стойка! — командовал Гарет, становясь напротив. — Ноги на ширине плеч. Меч — продолжение руки. Не сжимай так сильно, расслабься. Меч должен быть частью тебя, а не чужим предметом.
— Как это — частью? — не понимал Лирнан.
— А вот так. — Гарет взял его руку в свою, сжал пальцы вокруг рукояти. — Чувствуешь? Он не тяжёлый. Он не холодный. Он твой.
Лирнан чувствовал. Меч в его руке будто оживал, переставал быть просто куском дерева.
— Давай, мелкий, покажи, на что способен.
Лирнан нападал со всей силы, которую могли выдать его тонкие руки. Гарет легко отражал удары, смеялся, подбадривал:
— Медленно! Быстрее! Твоя эльфийская половина должна помогать!
— Помогает! — кричал Лирнан, нанося удар за ударом.
— Тогда докажи!
Лирнан доказывал. Падал, вставал, снова нападал, пока не выбивался из сил. Гарет никогда не давал ему поблажек. Если Лирнан ошибался — получал удар. Не больно, но чувствительно.
— Зачем ты меня бьёшь? — однажды спросил Лирнан, потирая ушибленное плечо.
— Чтобы ты запомнил, — ответил Гарет. — В настоящем бою враг не будет тебя жалеть. Лучше я ударю тебя здесь, сейчас, чем кто-то убьёт тебя там, потом.
— Ты думаешь, я буду воевать?
— Все мы будем воевать, — серьёзно сказал Гарет. — Рано или поздно. Мир не любит покоя.
Иногда Гарет брал его с собой на прогулки за город, по центральной провинции. Они ехали верхом — Лирнан впереди, Гарет сзади, придерживая — и смотрели на поля, леса, деревни. Воздух был свежим, пахло весной, и Лирнан чувствовал себя почти свободным.
— Видишь этих людей? — говорил Гарет, указывая на крестьян, работающих в поле. — Они наши. Мы за них отвечаем.
— Как это — отвечаем?
— А вот так. Если на деревню нападут разбойники — мы должны защитить. Если неурожай — мы должны помочь. Если налоги слишком высоки — мы должны снизить. Король — это не власть, это ответственность.
— Ты будешь королём?
— Когда-нибудь. Если доживу.
— А я?
— А ты будешь моим советником. Самым главным. — Гарет усмехнулся. — Мы будем править вместе. Никто не устоит.
Лирнан верил. Он верил всему, что говорил брат.
Вечерами они сидели на крепостной стене, свесив ноги в пропасть, и смотрели на закат. Небо горело золотом и багрянцем, облака тянулись длинными полосами, и где-то вдалеке, за лесом, угадывались горы. Город внизу шумел, но здесь, наверху, было тихо. Только ветер играл с волосами да птицы пели где-то внизу.
— Гарет, а ты кого больше любишь — меня или коня? — спрашивал Лирнан, прижимаясь к брату.
— Коня, конечно, — серьёзно отвечал Гарет. — Он хоть пользу приносит. Скачет, когда надо, ест сено, не капризничает.
— Гарет!
— Шучу, мелкий. Шучу.
Он обнимал Лирнана, и тот чувствовал себя в полной безопасности. Гарет был большим, сильным, он защитит от всего. От злых слуг, от шепотков за спиной, от холода, который шёл от отца.
— Гарет, а ты всегда будешь меня защищать? — спросил однажды Лирнан, когда особенно остро почувствовал одиночество.
— Всегда, — ответил Гарет без тени сомнения. — Обещаю.
Гарет привозил не только безделушки. Он привозил знания.
— Смотри, — говорил он, разворачивая карту на полу детской. — Это наша страна. Вот здесь столица, вот здесь Медные Холмы, где родилась наша мать.
— Твоя мать, — поправлял Лирнан.
— Наша. — Гарет сжимал его плечо. — Серена — она тебе тоже мать. Не родная, но всё равно. Она бы тебя любила.
— Правда?
— Правда. Она всех любила. — Гарет замолкал, глядя на карту. — Она была… необычной. Не такой, как другие придворные дамы. Она могла поднять наковальню.
— Ты помнишь её?
— Немного. — Гарет сжимал зубы. — Я был маленьким, когда она умерла. Но я помню её руки. Они пахли железом и цветами.
Лирнан смотрел на брата и впервые понимал, что у того тоже есть боль. Не только у него.
Однако со временем Гарет приходил во дворец всё реже, а когда приходил — был занят, озабочен, далёк. Лирнан видел, как он изменился. Плечи стали шире, голос — грубее, в глазах появилась какая-то твёрдость, которой раньше не было. Гарет уже не был мальчиком — он становился мужчиной. Воином.
— Гарет! — бросался к нему Лирнан. — Поиграешь со мной?
— Некогда, малыш. — Гарет даже не смотрел на него, перебирая бумаги. — Дела.
— Ну пожалуйста!
— В другой раз.
«Другой раз» так и не наступил.
Лирнан не понимал. Почему брат, который был для него всем, вдруг стал чужим? Что случилось? Он спросил у Герты:
— Гарет меня разлюбил?
— Что ты, глупенький! — всплеснула руками старуха. — Просто он вырос. У него теперь свои заботы. Своя жизнь.
— Но я же его брат!
— Брат — да. Но ты ещё ребёнок. А он уже мужчина. У мужчин другие игры. Война, граница, ответственность.
Лирнан замолчал. Он чувствовал: дело не в играх. Дело в чём-то другом. В том самом холоде, который исходил от отца и теперь начал исходить от Гарета.
Он не ошибся.
Когда Лирнану было одиннадцать, они в последний раз сидели на крепостной стене и смотрели на закат. Это случилось случайно. Гарет приехал на один день — наскоком, как он говорил, — и Лирнан караулил его у ворот, спрятавшись за колонной. Увидев брата, он выскочил и увязался следом. Гарет сначала хотел прогнать — махнул рукой, сказал «не до тебя», — но потом, увидев лицо Лирнана, вздохнул и махнул рукой уже по-другому.
— Ладно, идём.
Они поднялись на стену. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в золото и багрянец. Город внизу шумел — телеги, крики, детский смех. А здесь, наверху, было тихо.
— Красиво, — сказал Лирнан.
— Да, — ответил Гарет. — Мама любила закаты.
— Какая мама? — спросил Лирнан и сразу понял, что ляпнул глупость.
— Моя. Серена. — Гарет не отводил взгляда от горизонта. — Она говорила, что в закате умирает день, чтобы родиться заново.
— А моя мама говорит, что закат — это когда солнце уходит в страну эльфов.
Гарет усмехнулся:
— У каждого своя правда.
Они помолчали. Потом Гарет заговорил снова:
— Ты знаешь, что отец до сих пор любит её?
— Серену?
— Да. Каждый год в день её смерти он запирается в своих покоях и никого не пускает. Сидит там, перебирает её письма. Плачет.
— Ты видел?
— Один раз. Случайно зашёл.
— И что?
— И ничего. Он даже не заметил меня. Смотрел на портрет и шептал что-то. Просил прощения.
Лирнан молчал. Ему было больно — не за себя, за отца.
— Он и тебя мог бы любить, — сказал Гарет. — Если бы смог.
— А не может?
— Не может. Сломался он. После неё — сломался.
— А ты? — спросил Лирнан, глядя на брата. — Ты тоже сломался?
Гарет долго смотрел на закат. Потом ответил:
— Я стараюсь не ломаться. Но иногда… иногда мне кажется, что мы все несём это проклятие потери.
— Я не хочу терять, — сказал Лирнан. — Я хочу, чтобы мы были вместе. Ты, я, отец, мама. Одна семья.
Гарет покачал головой:
— Не получится, брат. Мы слишком разные. И только недавно я начал это осознавать.
Он встал, отряхнул плащ. Поднял с земли свою сумку, перекинул через плечо.
— Мне пора. Завтра в поход.
— Когда вернёшься?
— Не знаю. Месяца через два. — Гарет помолчал. — А может, и позже.
— Я буду ждать.
— Не жди. — Гарет посмотрел. — Жить так легче.
Он хотел что-то сказать ещё, но раздумал. Только погладил по голове — как отец, мельком — и ушёл.
Лирнан остался один. С тех пор они почти не разговаривали.