Лирнан жил в Северном Приюте несколько недель. Дни тянулись один за другим, медленные, размеренные, как зимняя река подо льдом. Он привыкал к северному укладу.
Всё это время барон Эдвин отсутствовал — уехал в столицу по делам, оставив поместье на дочь и старую прислугу. Лирнан знал об этом только по рассказам Лианы: её отец был человеком занятым, часто ездил на лордские советы, решал вопросы с поставками, налогами, границей.
— Он не любит столицу, — говорила Лиана, поправляя повязку на его ране. — Говорит, там слишком много лжи на одну квадратную милю.
— А зачем едет?
— Долг. Он барон, у него есть обязанности перед короной.
— Перед Гаретом…
Лиана замолкала. Имя короля в этом доме старались не произносить.
Лирнан всё больше привыкал к этому странному чувству — покою. Впервые в жизни он знал, что его не прогонят, не осудят, не отвернутся. Северяне смотрели на него без страха. Для них он был просто чужим, который пришёл с юга и работает в кузнице. Его уши? Да мало ли уродов на свете. Его манеры? Южане всегда странные.
Но покой этот был хрупким. Слишком хрупким. Каждый день он ждал, что барон вернётся — и тогда всё изменится.
***
Апрель пришёл на север внезапно, как это часто бывает в этих краях. Ещё вчера мела метель, а сегодня солнце пробилось сквозь тучи, и снег на крышах начал подтаивать, превращаясь в длинные сосульки, с которых капало так звонко, что казалось — кто-то играет на невидимых колокольчиках.
Лирнан проснулся от этого звона. Лежал в кровати, глядя в потолок, и чувствовал, как солнечные лучи пробиваются сквозь мутные стёкла, ложатся на пол золотистыми полосами.
Двадцать один год. Ему исполнился двадцать один год. В столице этот день прошёл бы незамеченным — никто не помнил дня рождения полукровки. Но здесь, на севере, Лиана узнала о дате случайно, когда они завтракали.
— Двадцать один? — удивилась она. — А почему молчал?
— Потому что нечего праздновать, — ответил он.
— Ещё как есть. — твёрдо сказала она.
Она испекла пирог — не такой пышный, как пекли во дворце, а простой, северный, с ягодами, которые сохранились с прошлого года. Пирог пах корицей и мёдом, и Лирнан почувствовал, как у него защемило в горле.
— С днём рождения, — сказала Лиана, ставя пирог на стол. — Желаю... желаю, чтобы ты нашёл, что ищешь.
— Я не знаю, что ищу, — ответил он.
— Найдёшь, — улыбнулась она. — Обязательно.
Они сидели у камина, ели пирог и пили травяной чай. За окном капало, где-то вдалеке кричали птицы.
— Лиана, — сказал он.
— Что?
— Спасибо.
— Не за что.
Он хотел сказать что-то ещё, но в этот момент за окном застучали копыта. Много копыт. Целый отряд.
Лирнан вскочил, мгновенно насторожившись. Рука сама легла на рукоять меча. Лиана тоже поднялась, выглянула в окно.
— Тихо, — прошептала она. — Это отец.
Барон Эдвин вернулся в день его рождения. Как будто сама судьба решила напомнить Лирнану, что покой — это всего лишь затишье перед бурей.
Отряд всадников въехал во двор — человек десять, запылённых, уставших. Впереди, на крупном вороном коне, сидел седой мужчина в тяжёлом плаще, с мечом у пояса и суровым лицом, изрезанным морщинами. Барон Эдвин.
Он спрыгнул с коня, не дожидаясь, пока слуги подставят стремя. Кивнул охранникам, отдал несколько приказов, а потом обнял дочь — крепко, по-отцовски, прижав к груди.
— Соскучилась, — сказала Лиана, уткнувшись ему в плечо.
— Я тоже, — ответил барон. — Но дела не ждут.
Он поднял голову и вдруг замер. Его взгляд упёрся в окно, за которым стоял Лирнан. Даже сквозь стекло Лирнан почувствовал тяжесть этого взгляда. Взгляда человека, который не привык находить в своём доме незваных гостей.
Барон что-то спросил у Лианы. Та ответила, жестикулируя, объясняя. Он слушал, не перебивая, и лицо его оставалось непроницаемым.
— Ну что ж, — сказал он громко, чтобы было слышно в доме. — Посмотрим на твоего найдёныша.
Через полчаса дверь распахнулась. В комнату вошёл барон Эдвин — огромный, седой, с глазами, которые, казалось, видели всё насквозь. За ним, чуть позади, семенила Лиана, бледная, но с решительным лицом. Она хотела что-то сказать, но барон остановил её жестом.
Лирнан встал. Поклонился.
— Барон.
Эдвин молчал. Стоял, разглядывая его с головы до ног, словно оценивая товар на рынке. Взгляд его задержался на эльфийских глазах, на острых ушах, на мече у пояса.
— Лиана сказала, что спасла тебя, — наконец произнёс он. Голос был низким, хриплым, как у человека, много лет прослужившего в армии.
— Это так. Я...
— Я знаю историю, — перебил барон. — Дочь рассказала. Ты убил двух разбойников на дороге. Сам был ранен. Она тебя выходила.
— Да.
— И теперь ты живёшь в моём доме.
— Если это проблема, я могу уйти. Сейчас же.
Лирнан шагнул к двери, но барон движением руки остановил его.
— Постой. Я не сказал, что ты должен уйти.
Лирнан замер.
— Садись, — барон указал на кресло у камина. — Поговорим.
Эдвин плеснул в две кружки северного пива, одну подвинул Лирнану.
— Пей.
Лирнан взял кружку, но пить не стал. Ждал.
Барон долго молчал, глядя на огонь в камине. Потом заговорил:
— Я знаю, кто ты, парень.
— Я не хотел втягивать вашу семью...
— Заткнись, — рявкнул барон. — Я не договорил.
Лирнан замолчал.
— Я только что из столицы, — продолжал Эдвин. — Был на лордском совете. Видел твоего брата. Говорил с ним. Он объявил награду за твою поимку.
Лирнан вздрогнул.
— И знаешь, что я тебе скажу? — барон отхлебнул пива, вытер губы. — Он не со зла тебя ищет. Не совсем.
— Не понимаю.
— А ты послушай. Король... он боится. Боится за тебя. Боится, что ты погибнешь где-то в горах, один, без помощи. Боится, что ты замёрзнешь, умрёшь от голода, попадёшь к разбойникам.
Лирнан молчал, поражённый.
— Он любит тебя, парень. И эта любовь грызёт его изнутри.
— Тогда зачем... зачем он объявил награду?
— Потому что он король, — вздохнул барон. — А король не может просто сказать: «Я хочу, чтобы мой брат вернулся». Король должен говорить языком указов, приказов, наград. Он ищет тебя, потому что хочет вернуть.
Лирнан сжал кружку так, что костяшки побелели.
— Но если он вернёт меня... что дальше? Заточение в монастыре, как советники хотели?
Барон покачал головой:
— Не знаю. Может, заточение. Может, нет. Он сам не знает. Он мечется, понимаешь?
— Я не опасен.
— Ты эльф. Ты будешь жить вечно. Ты имеешь права на трон. Конечно, ты опасен. Для любого правителя ты — угроза. Даже для того, кто тебя любит.
Лирнан молчал.
— Но это ещё не всё, — тихо добавил барон. — Тут другое... страшное.
— Что?
— Его разум... он даёт сбои, парень. Я видел это своими глазами. На совете он вдруг начинал говорить с пустотой. С кем-то, кого никто не видел.
— Это из-за меня, — прошептал Лирнан.
— Не знаю. Может, из-за тебя. Может, он просто не был готов стать королём. Может, советники сломали его. Может, всё вместе.
Барон допил пиво, поставил кружку на стол.
— Я скажу тебе правду, Лирнан. Твой брат сходит с ума. Медленно, но верно. И в этом безумии есть место и любви к тебе, и страху перед тобой, и злости на тебя. Всё перемешалось в одну чёрную кашу.
— Что мне делать?
— Не знаю, парень. Если ты вернёшься — может, спасешь его. А может, убьёшь себя. Если не вернёшься — он будет искать тебя до конца дней и сгниёт в этой тоске. Выбор за тобой.
— Я не хочу, чтобы он страдал.
— А он страдает. Уже страдает. И будет страдать, что бы ты ни сделал.
Лирнан закрыл глаза. Перед внутренним взором встал Гарет — его защитник, его герой, тот, кто обещал всегда защищать. И тот, кто предал его.
— Я не знаю, — прошептал он.
Барон положил тяжёлую руку ему на плечо.
— Не знаешь — не решай сейчас. Живи. Лечись. Набирайся сил. А время покажет.
— Вы не выдадите меня?
— Здесь ты под моей защитой. И пока я жив, никто тебя не тронет. Ни стражники, ни королевские ищейки, ни сам король.
— Спасибо, барон.
Лирнан смотрел на него и не верил. Этот человек, старый вояка, который видел его впервые в жизни, предлагал укрывать его от самого короля. Рискуя всем — своим титулом, своим поместьем, своей жизнью.
— Зачем? — спросил он тихо. — Зачем вы это делаете?
Барон устало потёр лицо.
— Затем, что ты не заслужил такой участи. Ты не виноват, что родился полукровкой. Не виноват, что у тебя эльфийские глаза и уши. Не виноват, что брат оказался слаб.
Он помолчал, потом добавил тише:
— И ещё. Моя дочь на тебя смотрит так, как не смотрела ни на одного жениха. Если ты сбежишь и погибнешь, она меня не простит. А я без её прощения жить не хочу.
У Лирнана перехватило горло.
— Барон... я не знаю, что сказать.
— Ничего не говори. Просто... будь осторожен. Не высовывайся. И если придётся бежать — бери Лиану с собой. Я не хочу, чтобы она осталась одна.
— Обещаю, — выдохнул Лирнан.
Барон кивнул, встал, хлопнул его по плечу — так, что у Лирнана ноги подкосились.
— А теперь пойдём ужинать. И завтра — на охоту. Нужно мясо, запасы кончаются. Ты и я. Посмотрим, на что ты способен в деле.
Лирнан расслабился. Не сразу — напряжение держалось в плечах, в шее, в сжатых кулаках. Но барон смотрел на него без злобы, без подозрения. Только усталость и что-то ещё — может быть, одобрение.
***
Остаток дня прошёл спокойно. Они ужинали в большой общей комнате — барон, Лиана, Лирнан, старый управляющий и несколько охотников. Говорили о пустяках — о погоде, о скоте, о том, что волки в этом году слишком близко подходят к деревням. Лирнан сидел в углу, ел тушёное мясо с хлебом и слушал. Никто не смотрел на него с подозрением. Никто не шептался за спиной.
После ужина барон ушёл в свои покои — устал с дороги. Лиана задержалась у камина.
— Ты как? — спросила она.
— Не знаю, — честно ответил Лирнан. — Странно.
— Отец... он хороший. Просто суровый.
— Я заметил.
— Он тебя не тронет. Я за тебя поручилась.
Лирнан посмотрел на неё. В свете камина её лицо казалось мягким, тёплым, почти домашним.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что. — Она взяла его за руку. — Ты мой гость. И мой... друг.
Она хотела сказать что-то ещё, но передумала. Только улыбнулась и пошла к себе.
Лирнан остался у камина. Смотрел на огонь, на тени, которые плясали на стенах, и думал о том, что сказал барон. О Гарете, который сходит с ума. О награде за его голову. О любви, которая грызёт изнутри.
— Прости меня, брат, — прошептал он. — Я не могу вернуться. Не сейчас.
***
Утром Лирнан проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Рука была тяжёлой, мозолистой, и принадлежала человеку, который не привык, чтобы его просьбы игнорировали.
— Вставай, соня, — услышал он голос барона. — Солнце уже встало, а звери ждать не будут.
Лирнан открыл глаза. За окном едва брезжил рассвет — серый, холодный, северный. Небо ещё не порозовело, только на востоке появилась бледная полоса света, обещающая если не тепло, то хотя бы надежду на него. В комнате было темно, только слабый отблеск от догорающего камина освещал фигуру барона.
Тот стоял в дверях уже полностью одетый — в тяжёлый кожаный доспех, тёплый плащ, высокие меховые сапоги. В руке он держал лук — длинный, северный, из тиса и рога, на поясе висел охотничий рог, украшенный серебряной насечкой. От него пахло лесом, дымом и чем-то ещё — тем особенным запахом мужчины, который всю жизнь провёл на морозе и ветре.
— Я думал, вы будете отдыхать после дороги, — пробормотал Лирнан, садясь на постели и протирая глаза.
— Отдыхать буду в могиле, — фыркнул барон. — А пока жив — надо дело делать. Север не терпит ленивых. Одевайся. И тепло одевайся. В лесу мороз, а мы там до вечера.
Лирнан не стал спорить. Он уже понял, что с бароном спорить бесполезно — это всё равно что пытаться остановить лавину голыми руками. Он встал, потянулся, чувствуя, как хрустят суставы.
Он оделся быстро, привычно. Тёплая рубаха из грубой шерсти, кожаный доспех, который Бьорн подогнал по его фигуре, тяжёлый плащ на меху, высокие сапоги. Лук и стрелы он проверил на ходу — тетива была натянута хорошо, стрелы лежали ровно. Меч он повесил на пояс — на всякий случай.
Через десять минут они уже шли через двор к конюшням. Утренний воздух обжигал лёгкие, под ногами хрустел снег — не тот, рыхлый и мягкий, а утренний, подмороженный, который скрипел и звенел, как стекло.
— Лиана знает? — спросил Лирнан, застёгивая пряжку на седле.
— Знает, — ответил барон, проверяя подпругу. — Сама меня разбудила. Сказала, чтоб я за тобой присмотрел и не дал в овраг свалиться. И чтоб ты не замёрз.
— Я не падаю в овраги, — возразил Лирнан.
— Все не падают, пока по крайней мере так говорят, — усмехнулся барон, ловко вскакивая в седло. — А ты парень городской, северного леса не знаешь. Тут каждая кочка — ловушка, каждый сугроб — западня.
— Я не городской. — тихо сказал Лирнан, взбираясь на Ветра.
Барон посмотрел на него. Хмыкнул и тронул коня.
Они выехали со двора. За воротами поместья дорога нырнула в лес — густой, тёмный, молчаливый. Северный лес встретил их тишиной и холодом.
Здесь было иначе, чем в Центральной провинции. Деревья росли старые, могучие — сосны и ели в обхват толщиной, с корявыми ветвями, покрытыми мхом и лишайниками. Снег лежал ровным покрывалом, и только редкие следы зверей нарушали его девственную белизну. Воздух был прозрачным, почти стерильным, и каждый звук разносился на сотни шагов.
Они ехали молча. Барон вглядывался в следы, читая их, как открытую книгу. Лирнан просто слушал лес. Эльфийское чутьё работало безотказно — он слышал каждый шорох, каждый вздох, каждый писк. Где-то вдалеке пробежала мышь, где-то под снегом возился жук, где-то на высокой сосне стучал дятел, выискивая личинок.
— Здесь заяц пробежал, — негромко сказал барон, указывая на цепочку следов, петляющих между деревьями. — Часа два назад. Видишь, след ещё свежий, края не осыпались. А там, дальше, лиса ходила.
Лирнан посмотрел туда, куда указывал барон. Действительно, лисий след тянулся параллельно заячьему, хищница шла по следу добычи, но не торопилась. Умный зверь.
— Лиса умна, — продолжал барон, словно читая его мысли. — Она не бежит прямо, не гонится сломя голову. Она ждёт. Зверь должен сам прийти. Сам ошибиться. Сам попасть в лапы.
— Как люди, — тихо сказал Лирнан.
Барон покосился на него.
— Это ты о чём? — спросил он.
— О Гарете. Он тоже ждёт. Не знает, что делать, не может решиться. Ждёт, что всё само как-то рассосётся.
— Не сравнивай, — буркнул барон. — Люди сложнее зверей. Зверь убивает, потому что голоден. Потому что холодно. Потому что инстинкт. Люди убивают по разным причинам. Иногда от страха. Иногда от любви. Иногда просто потому, что кто-то сказал «надо».
— Это лучше?
— Нет, — барон покачал головой. — Это хуже. Но такова реальность.
Лирнан вдруг натянул поводья. Ветер замер, насторожил уши. В лесу стало тихо — даже птицы замолкли.
— Стой, — прошептал Лирнан.
Барон остановился, прислушиваясь. Его рука легла на лук.
— Что? — спросил он тихо.
— Там, — Лирнан указал на заросли слева, метрах в двухстах. — Лось. Большой.
Барон прищурился, вглядываясь в чащу. Ничего не было видно — только тёмные стволы, снег и густые еловые лапы, которые скрывали всё, что находилось за ними.
— Не вижу, — признался он.
— Он за теми елями. Стоит, прислушивается. Чувствует нас, но не уходит. Нервничает, но любопытство сильнее страха.
— Откуда знаешь?
— Слышу. — Лирнан прикрыл глаза, сосредотачиваясь. — Дыхание. Тяжёлое, глубокое. Взрослый самец. Рога тяжёлые — он их уже сбросил, но по следам видно, что зверь матёрый. И ещё... он не один. С ним самка. Она дальше, метрах в тридцати, за кустами.
Барон посмотрел на него с новым интересом. В его глазах мелькнуло уважение — или хотя бы признание.
— Ну-ну, — сказал он. — А ну проверим.
Они спешились, привязали коней к деревьям и двинулись в чащу. Лирнан шёл первым — бесшумно, как тень, переступая с пятки на носок, обходя сухие ветки, не оставляя следов. Барон двигался за ним — тяжелее, но тоже умело. Видно было, что охота для него не забава, а образ жизни, вторая натура.
Лось стоял за густыми ветвями — огромный, с широкой грудью и мощной шеей, тёмно-бурый на фоне белого снега. Рога он уже сбросил — это бывает в конце зимы, — но даже без них он выглядел внушительно. Он настороженно поводил ушами, втягивал воздух широкими ноздрями, но не мог понять, откуда идёт опасность.
Лирнан и барон замерли в двадцати шагах от него, скрытые молодыми ёлочками. Барон медленно, очень медленно поднял лук.
— Хорош, — прошептал он. — Шкура какая... Мяса на всю зиму хватит. Твой выстрел.
Лирнан взял лук, наложил стрелу. Натянул тетиву. Прицелился в шею зверя — туда, где удар был бы смертельным и быстрым. Лось смотрел прямо на него. Тёмные, влажные глаза, полные жизни и силы. Он не боялся. Он просто смотрел.
И Лирнан опустил лук.
— Не могу, — прошептал он.
— Чего? — барон удивлённо уставился на него.
— Не могу. — Лирнан покачал головой. — Он красивый и сильный. Он не враг. Он просто живёт здесь, в этом лесу. Зачем его убивать?
Барон долго смотрел на него. В глазах старика мелькнуло что-то странное — не раздражение, не злость, а... понимание? Одобрение? Трудно было сказать.
— Жалко зверя? — спросил он.
— Не то, чтобы жалко, — Лирнан опустил лук, спрятал стрелу в колчан. — Просто... не хочу убивать без нужды. Мы не голодаем. У нас есть еда в поместье, есть запасы. Зачем отнимать жизнь просто так, ради забавы?
— Это не забава, — возразил барон. — Это охота. Добыча пропитания.
— Значит, убью, когда нужно будет. Когда придёт настоящая нужда. Когда запасы кончатся и люди начнут голодать. А пока... пока пусть живёт.
Барон покачал головой, но спорить не стал. Он опустил лук, жестом показал, что нужно отходить.
Они тихо отошли назад, стараясь не шуметь, не тревожить зверя. Лось ещё долго смотрел им вслед, потом фыркнул, развернулся и скрылся в чаще, уводя за собой самку.
— Странный ты, — сказал барон, когда они вернулись к коням. — Городские по-другому охотятся. Для них лес — это добыча. Мясо, шкура, трофей.
— Я не городской, — ответил Лирнан, гладя Ветра по шее. — Я нигде не свой. Ни в городе, ни в лесу, ни во дворце.
Барон ничего не сказал. Только вздохнул и полез в седло.
Они снова вскочили на коней и поехали дальше.
Через час они наткнулись на заячьи следы — свежие, петляющие между деревьями, путаные, как мысли человека, который пытается запутать преследователя. Заяц бегал кругами, возвращался по своим следам, делал огромные прыжки в сторону — всё, чтобы сбить хищника со следа.
— Хитрит, — усмехнулся барон. — Но от нас не уйдёт.
Он спешился, пошёл по следу. Лирнан остался с лошадьми, наблюдая. Барон двигался медленно, но уверенно — он знал повадки зверя, знал, куда тот побежит, где спрячется.
Через полчаса барон вернулся с тушкой зайца. Заяц был жирным, с густой зимней шубкой — серой, почти белой.
— Хорош, — сказал барон, подвешивая тушку к седлу. — Жирные в этом году зайцы. Тёплая зима, много корма. Лиана запечёт — пальчики оближешь.
— Она умеет готовить? — спросил Лирнан.
— Моя дочь всё умеет, — с гордостью ответил барон. — Мать рано умерла, так что хозяйство на ней. И дом, и готовка, и скотина, и огород. И при этом — красавица. В кого только уродилась? Не в меня, точно.
Лирнан улыбнулся:
— В отца, наверное. Сильная, упрямая, с характером.
Барон фыркнул, но в глазах его мелькнуло удовольствие.
— Льстец, — сказал он. — Ладно, поехали дальше. Ещё парочку таких — и хватит. Много не надо, свежевать замучаешься.
К полудню они развели костёр в небольшой ложбинке, защищённой от ветра высокими елями.
Барон оказался искусным в разведении огня — через пять минут пламя уже весело плясало, отбрасывая на стволы деревьев золотистые блики. Он достал из сумки хлеб, сало, флягу с подогретым вином и кусок вяленого мяса.
— Держи, — протянул он Лирнану флягу. — Согрейся. Вино северное, крепкое. Не пей много — с ног сшибёт.
Лирнан сделал глоток. Вино обожгло горло, разлилось теплом по телу, согрело изнутри. Он отломил кусок хлеба, положил сверху сало, отправил в рот.
— Скажи, барон, — спросил он, глядя на огонь. — Вы много людей убили?
Барон замер. Рука с кружкой замерла на полпути ко рту.
— Прямой вопрос, — сказал он после паузы.
— Можно не отвечать.
— Можно, но я отвечу. — Барон отхлебнул вина, вытер губы тыльной стороной ладони. — Да, много. В войнах, в стычках, в походах. Я старый вояка, парень. За моими плечами столько смертей, что не сосчитать. Иногда мне кажется, что если сложить всех, кого я убил, получится целая армия.
— И как вы с этим живёте? — спросил Лирнан тихо.
Барон долго молчал. Смотрел на огонь, на пляшущие языки пламени, на искры, которые взлетали вверх и гасли в холодном воздухе.
— По-разному, — сказал он наконец. — Иногда снится. Кричат во сне. Просят пощады. А иногда забываю. Просто стирается из памяти, как старая запись на пергаменте. Главное — не думать, что они были людьми. Со своими семьями, мечтами, страхами. Думать о них как о врагах. Как о пешках. Тогда легче.
— А если они не враги? — спросил Лирнан. — Если просто люди, которые делали свою работу? Которые оказались не в том месте и не в то время?
— Тогда тяжело, — барон посмотрел на него в упор. Его глаза — выцветшие, но цепкие — вонзились в Лирнана, как кинжалы. — Ты о тех разбойниках? О том, что убил на дороге?
— О них, — кивнул Лирнан. — О парне. Молодом. Он просил пощады. Сказал, что его заставили. А потом... потом бросился на меня с ножом. И я... я ударил первым.
— Ты защищал себя, — твёрдо сказал барон. — Это не убийство — это оборона. Закон это подтверждает.
— Закон — одно. А совесть — другое.
Барон вздохнул, помешал угли палкой. Искры взлетели вверх, рассыпались золотым дождём.
— Совесть — это хорошо, — сказал он. — Совесть — это то, что отличает человека от зверя. Но совесть не должна мешать тебе выживать. Если ты будешь слишком совестливым — ты умрёшь. А мёртвым совесть не нужна.
— Значит, нужно выбирать?
— Всегда нужно выбирать, парень. Каждый день. Каждый час. Иногда между жизнью и смертью. Иногда между правдой и ложью. Иногда между любовью и долгом.
Лирнан вспомнил Гарета. Брата, который выбирал. И выбрал не его.
— Я не хочу выбирать, — прошептал он.
— Тогда за тебя выберут другие, — жёстко сказал барон. — И тебе это не понравится.
Они долго сидели молча, глядя на огонь. Лес шумел вокруг — ветер шевелил ветви, снег падал с еловых лап, где-то вдалеке стучал дятел. И было в этом что-то вечное, неизменное, правильное.
***
К вечеру они возвращались с добычей — три зайца, пара тетеревов и один молодой кабан, которого барон выследил и убил одним метким выстрелом из лука. Кабан был небольшим, но жирным — на такой шкуре хорошо спать зимой, а мясо можно засолить и коптить.
Они въехали во двор, когда уже стемнело. На небе зажглись первые звёзды, и луна — ещё неполная, но уже яркая — освещала заснеженные крыши.
Лиана выбежала встречать — раскрасневшаяся, взволнованная, с распущенными волосами, которые выбивались из-под тёплого платка.
— Живы! — выдохнула она, подбегая к отцу. — А я уж думала...
— Что с нами станется? — усмехнулся барон, спешиваясь. — Я старый волк. Меня голыми руками не возьмёшь. И этого, — он кивнул на Лирнана, — привел целым.
Лиана подбежала к Лирнану, заглянула в глаза. Её руки — холодные, дрожащие — коснулись его лица.
— Ты цел? — спросила она.
— Цел, — ответил он. — И даже не замёрз.
— Хвала богам.
Она взяла его за руку и повела в дом, не отпуская.
Барон смотрел им вслед, качал головой и улыбался в седые усы.
— Эх, молодость, — пробормотал он. — Помешал бы кто...
Вечером они сидели в зале, у большого камина. Лиана хлопотала у стола, разделывая добычу — ловко, быстро, привычными движениями. Нож в её руках мелькал, как живой, и куски мяса аккуратно ложились на деревянное блюдо.
Барон грел руки у огня и смотрел на дочь с какой-то особенной, только отцам понятной нежностью.
— Хороший сегодня день, — сказал он. — Давно так не отдыхал.
— Вы называете это отдыхом? — усмехнулся Лирнан. — Шесть часов по лесу, по колено в снегу, а потом свежевать добычу?
— А что? Красота. Тишина. Воздух. И ни одного советника с их дурацкими бумагами.
— Вы не любите советников?
— Терпеть не могу, — барон сплюнул в сторону. — Болтуны и интриганы. Если бы не король, я бы ни ногой в столицу. Они там только и умеют, что языками чесать. А как до дела доходит — сразу в кусты.
При упоминании Гарета Лирнан помрачнел. Барон заметил это, положил тяжёлую руку ему на плечо.
— Не думай о нём сегодня, — сказал он. — Сегодня ты здесь. Ты жив, здоров, сыт. У тебя есть крыша над головой, тёплая постель и горячая еда.
— Вы правы, — кивнул Лирнан. — Спасибо.
— Не за что.
Лиана подошла, поставила на стол дымящееся жаркое из кабана — с картошкой, луком и травами, от которых шёл такой аромат, что у Лирнана заурчало в животе.
— Ужинать! — скомандовала она. — И никаких разговоров о грустном.
— Слушаюсь, госпожа генерал, — усмехнулся барон, берясь за ложку.
Они ели в тепле и покое. За окнами выл ветер, падал снег, и деревья скрипели под его тяжестью. А здесь было хорошо. Тихо. Уютно.
Лирнан смотрел на Лиану, на барона, на слуг, которые сидели за соседним столом и тоже ужинали — просто, без церемоний.
— Спасибо, — сказал он тихо, так, чтобы никто не услышал.