Лирнану исполнилось двенадцать лет и его мать решила обучить его магии.
Это случилось весной, в эльфийском саду, который Эдрик разбил для нее во дворце. Там цвели невиданные цветы, журчали ручьи, и даже воздух казался другим — более чистым, более древним.
— Сядь, — сказала Аэлин, указывая на плоский камень у воды.
Лирнан сел. Мать села напротив, подобрав под себя длинные серебристые одежды.
— Закрой глаза.
Он закрыл.
— Дыши. Медленно. Слушай свое дыхание.
Он слушал. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
— А теперь открой.
Он открыл. Мать держала в руке обычный булыжник — серый, невзрачный, каких тысячи лежат на дорогах.
— Посмотри на него.
— Обычный камень, разве нет? Серый и на вид холодный. Что в нём необычного?
— Ты видишь форму. Цвет, размер. Это видят все. А ты попробуй увидеть больше.
Лирнан смотрел. Честно старался увидеть "больше", но видел только серый булыжник.
— Что ты чувствуешь, когда смотришь на него?
— На вид он тяжелый и крепкий.
— Хорошо. Это физические свойства. А еще?
Лирнан наморщил лоб, вглядываясь. И вдруг — непонятно как — почувствовал.
— Он… старый, очень старый. Он лежит здесь давно. Еще до того, как посадили этот сад. Еще до того, как построили дворец. Он помнит… лес? Да, здесь раньше был лес.
Аэлин улыбнулась той странной, эльфийской улыбкой, от которой у Лирнана всегда становилось тепло на душе:
— Ты чувствуешь время. Не все люди обладают этим даром.
— Это хорошо? Я не понимаю…
— Это дар. А дар — это всегда хорошо, но и ответственно.
Она положила камень ему в ладонь:
— Закрой глаза. Почувствуй его вес. Его тепло — да, у камня есть свое тепло, просто люди его не замечают. Его память.
Лирнан закрыл глаза. Камень лежал на ладони тяжелый и… живой? Да, именно живой. Он чувствовал, как внутри камня пульсирует что-то — медленно, очень медленно, почти незаметно. Как бьется сердце у спящего великана.
— Это магия? — прошептал он.
— Это жизнь. Камни живут своей жизнью. Очень медленной, очень долгой. Для камня тысяча лет — как для нас один день. Они видят, как приходят и уходят цивилизации, как растут и рушатся горы, как рождаются и гаснут звезды. Они помнят всё.
— А люди?
— Люди для камней — как мотыльки. Мелькнут — и нет. Но некоторые люди, такие как ты, могут услышать их память.
Лирнан открыл глаза и посмотрел на камень по-новому. Обычный булыжник теперь казался ему древним мудрецом, молчаливо наблюдающим за суетой мира.
— Я хочу научиться магии, хочу колдовать как ты, — сказал он.
— Научишься, — кивнула Аэлин. — У тебя долгая жизнь впереди. Успеешь.
Через неделю они сидели под старым дубом, росшим в центре сада.
— Смотри на дерево, — сказала Аэлин. — Что ты видишь?
— Ствол, ветки и листья.
— А чувствуешь?
Лирнан закрыл глаза, прижался щекой к шершавой коре. И снова — как с камнем — почувствовал. Только теперь это было другое. Не медленное, каменное дыхание, а быстрое, бурлящее, полное жизни.
— Оно… течет, — удивленно сказал он. — Внутри него что-то течет. Как вода, только… зеленое?
— Сок. Древесный сок. Деревья пьют воду из земли, тянут ее к листьям, к солнцу. Это их кровь.
Аэлин положила руку на ствол и закрыла глаза. Через мгновение Лирнан ахнул — дерево засветилось. Слабо, едва заметно, но засветилось. Золотистым теплым светом.
— Это магия?
— Это жизнь. Любая жизнь светится, если уметь видеть. Эльфы видят это с рождения. Люди — почти никогда.
— А я? Я смогу видеть свет жизни?
— Ты мой сын. Ты тоже можешь научиться.
Она убрала руку. Свечение погасло.
— Попробуй ты.
Лирнан положил ладонь на кору, закрыл глаза, сосредоточился. Ничего. Темнота.
— Не спеши. Чувствуй не руками — сердцем. Дерево живое. Оно дышит, оно чувствует. Попробуй подышать с ним в одном ритме.
Лирнан дышал. Вдох — выдох. Вдох — выдох. И постепенно, очень медленно, он начал чувствовать. Не свечение — до свечения было далеко — а тепло. Дерево было теплым. Не от солнца — своим, внутренним теплом.
— Я чувствую, — прошептал он. — Оно живое.
— Да. Теперь ты никогда не сможешь смотреть на деревья как раньше. Это и есть магия — видеть жизнь там, где другие видят просто вещи.
Она была права. С тех пор Лирнан всегда чувствовал жизнь вокруг себя. Деревья, травы, цветы — все они были живыми. У каждого свой голос, свой ритм, своя песня.
На третий урок Аэлин привела сына к ручью, что бежал через сад.
— Вода — самое сложное, — сказала она. — Она не стоит на месте, как камень. Она не привязана к земле, как дерево. Она течет, меняется, уходит и возвращается.
Лирнан смотрел на воду. Прозрачная, быстрая, она журчала по камням, играла с солнечными зайчиками, убегала куда-то вдаль.
— Попробуй почувствовать.
Он опустил руку в ручей. Холодно. Очень холодно. Вода обжигала ледяными пальцами.
— Закрой глаза. Не думай о холоде. Думай о воде.
Лирнан закрыл. Холод отступил. Вместо него пришло ощущение движения. Быстрого, неудержимого, вечного.
— Она бежит, — сказал он. — Все время бежит. Не может остановиться.
— Вода всегда в движении. Даже когда кажется застывшей — в озере, в пруду — она все равно движется. Медленно, но движется.
— А куда она бежит? Неужели она никогда не останавливается?
— К морю. Вся вода стремится к морю. Это ее судьба.
Лирнан открыл глаза, посмотрел вдоль ручья. Где-то там, далеко-далеко, этот маленький ручей впадал в реку, река — в большую реку, а та — в Мерцающее море.
— Она помнит путь, — вдруг понял он. — Каждая капля помнит, откуда пришла и куда идет.
— Да. Вода — это память мира. В ней записано все: дожди, паводки, засухи, ураганы. Кто умеет слушать воду — тот знает прошлое и будущее.
— А ты умеешь?
— Немного. Эльфы живут слишком долго, чтобы не научиться слушать воду. Но по-настоящему воду слышат только те, кто родился у моря.
— А я?
— Ты родился здесь, у трех рек. Ты слышишь воду лучше многих. Просто пока не знаешь об этом.
Аэлин зачерпнула горсть воды и поднесла к губам сына:
— Попробуй.
Лирнан сделал глоток. Вода была холодной, чистой, чуть сладковатой.
— В ней что-то есть, — сказал он.
— Это магия источника. Она течет из-под земли, из глубин, куда не проникает солнце. Там, глубоко, вода встречается с огнем и камнем — и рождается новая жизнь.
Лирнан смотрел на воду и чувствовал, как внутри него самого что-то просыпается. Что-то древнее, сильное, текучее.
— Я хочу научиться большему, — сказал он.
— Научишься. Но для этого нужно время. Много времени.
— У меня есть время. Я ведь эльф, как и ты.
Аэлин улыбнулась:
— Да. У тебя есть время, и это твое главное богатство.
Дальше был воздух. Его учили долго. Месяцами.
— Воздуха не видно, — говорила Аэлин. — Но он везде. Он обнимает мир, проникает во все щели, дает жизнь всему живому.
Лирнан пытался почувствовать воздух. Дуновение ветра — легко. Запахи — труднее. А то, что мать называла «дыханием мира», — почти невозможно.
— Закрой глаза. Дыши. Чувствуй, как воздух входит в тебя, проходит по легким, выходит обратно. Ты и воздух — одно целое.
Лирнан дышал. И постепенно, очень медленно, начал чувствовать. Воздух был не пустотой — он был наполнен. Тысячами запахов, звуков, ощущений.
— В воздухе летают семена, — сказал он однажды. — Я чувствую их. Маленькие, легкие. Они ищут землю.
— Хорошо. А еще?
— Еще… птицы. Я чувствую, где они летят. Не слышу — чувствую. Воздух дрожит от их крыльев.
— А люди?
— Люди… они тяжелые. Воздух вокруг них другой. Спокойный. Они не летают.
— Люди привязаны к земле. Но их мысли… мысли летают быстрее птиц. Ты можешь чувствовать и их.
Лирнан сосредоточился. Это было трудно — мысли людей мелькали слишком быстро, слишком хаотично. Но иногда, очень редко, он ловил обрывки.
— Гарет сегодня злой, — сказал он как-то. — Он думает о войне. О том, что кто-то предал его.
Аэлин удивленно подняла бровь:
— Ты слышишь мысли?
— Не слышу. Чувствую. Как воздух пахнет по-другому, когда он злой.
— Это редкий дар. Очень редкий. Будь осторожен с ним.
Лирнан кивнул. Он уже знал, что люди не любят, когда их видят насквозь.
Огонь учили последним. Самым трудным.
— Огонь опасен, — предупреждала Аэлин. — Он может дать жизнь — и может отнять. Он может согреть — и может сжечь. С огнем нужно быть очень осторожным.
Они сидели у камина в покоях Аэлин. Пламя танцевало, бросало тени на стены, шептало что-то свое.
— Что ты чувствуешь?
— Тепло, — ответил Лирнан. — И свет.
— А еще?
— Еще… он живой. Очень живой. Он ест дрова и дышит дымом.
— Да. Огонь — это голод. Вечный, ненасытный голод. Он хочет есть всегда. Если его не кормить — он умирает.
Лирнан протянул руку к огню. Аэлин перехватила запястье:
— Не трогай. Он обожжет.
— Я чувствую, что он не хочет жечь. Он просто хочет жить.
— Все равно не трогай. Уважай его. Люби его — но на расстоянии.
Они сидели и смотрели на пламя. Лирнан чувствовал, как огонь поет. Да, именно поет — тихую, древнюю песню о том, как родился мир, как первые люди грелись у первых костров, как огонь согревал и защищал, как он жег и уничтожал.
— Огонь помнит все, — прошептал он.
— Да. Огонь — это тоже память мира. В каждом пламени — история всех пожаров, всех очагов, всех кузниц, всех сердец, что горели любовью.
— А могут ли гореть сердца?
— У людей — да. Эльфы горят редко. Мы слишком холодны для настоящего огня.
Лирнан посмотрел на мать. В ее глазах отражалось пламя, но сами глаза оставались холодными — как у статуи.
— А я? — спросил он. — Будет ли мое сердце гореть?
— Ты будешь гореть так, что мир содрогнется, — тихо ответила Аэлин. — В тебе слишком много человеческого. И слишком много эльфийского. Твое пламя будет особенным.
Позже в один из вечеров, которые Лирнан проводил со своей матерью, он решил спросить маму о происхождении магии. Этот вопрос уже очень давно мучил его.
— Мама, — спросил Лирнан. — Откуда взялась магия? Кто создал ее?
Аэлин долго молчала, глядя на огонь. Потом заговорила — медленно, словно вспоминая то, что сама слышала от своей матери тысячу лет назад.
— В начале были драконы, — сказала она. — Не боги, не люди, не эльфы. Драконы были нечто иным.
— Они создали магию?
— Они были самой магией. Первые драконы родились из пламени и света, из тьмы и времени. Они не учились колдовать — они просто жили, и каждое их дыхание, каждый вздох, каждое движение порождало магию.
Лирнан слушал, затаив дыхание.
— Когда драконы летели по небу, за ними тянулись огненные следы — из этих следов родились звезды. Когда они дышали на землю, из их дыхания вырастали горы. Когда они плакали, их слезы становились морями.
— Они были как боги?
— Сильнее. Боги пришли позже — из снов драконов. Драконы грезили о совершенстве, и их грезы обрели плоть. Так родились боги.
— А люди? А эльфы?
Аэлин улыбнулась той странной, эльфийской улыбкой:
— Эльфы родились из крови драконов, пролитой в великой битве. В нас течет их сила, их долгая жизнь, их память. Поэтому мы чувствуем магию так, как не чувствуют люди.
— А люди?
— Люди родились из глины и слез богов. Они слабее нас, живут меньше, чувствуют хуже. Но они учатся быстрее. Они крадут магию у мира, у природы, у нас. Они создают свое — грубое, но мощное.
— А я? Я полукровка. Во мне кровь людей и эльфов. Какая магия во мне?
Аэлин посмотрела на сына долгим взглядом:
— В тебе, мой мальчик, есть еще кое-что. Маленькая искра, которую я чувствую, но не могу объяснить. Может быть, это дар драконов, доставшийся тебе через тысячу поколений.
— Я не понимаю.
— И не надо. Просто чувствуй. Магия не требует понимания. Она требует принятия.
Она протянула руку к огню, и пламя послушно перетекло на ее ладонь, не обжигая.
— Смотри. Огонь помнит драконов. Каждое пламя в мире — это частичка того первого огня, из которого они родились. Когда ты зажигаешь свечу, ты призываешь память о драконах.
— И они слышат?
— Не знаю. Драконы ушли. Почти все, но память их осталась. В камнях, в воде, в ветре, в огне. И в нас.
Лирнан смотрел на огонь на ладони матери и чувствовал, как внутри него загорается что-то свое. Маленькая искра, которая будет расти все последующие годы.
— Я хочу увидеть дракона, — сказал он.
— Увидишь, — ответила мать. — Когда придет время.
Лирнан запомнил на всю жизнь уроки матери.