Лирнан сидел в кузнице Бьорна уже второй час.
Он пришёл сюда после обеда, сказав Лиане, что хочет навестить Бьорна. На самом деле ему просто нужно было побыть одному, подумать. Мысли о Лиане путались, сердце колотилось, когда она была рядом, а когда уходила — становилось тоскливо и пусто. Но вместе с этим в груди жило что-то ещё — холодное, липкое, похожее на страх.
Он боялся своих чувств. Боялся, что они ненастоящие. Боялся, что он просто цепляется за первое тепло, которое встретил на своём пути, как утопающий хватается за соломинку.
А ещё он думал о Селине. Она приходила к нему по ночам — не по-настоящему, конечно, а в воспоминаниях. Её улыбка, её смех, её глаза, которые загорались, когда она говорила о магии. Её письмо, которое он перечитал сотню раз, пока бумага не стала прозрачной на сгибах. «Я люблю тебя, Лирнан. Помни это».
Он помнил. Но боль уже не была острой. Она стала тупой, ноющей, как старая рана перед дождём. И это пугало его больше всего. Что, если он разлюбил Селину? Что, если он вообще не умеет любить по-настоящему? Что, если его чувства к Лиане — просто благодарность, смешанная с одиночеством?
Бьорн оказался не из тех, кто позволяет гостям молча сидеть в углу.
— Держи молот, — сказал он, сунув Лирнану тяжёлый инструмент. — Раз пришёл — помогай. У меня руки не казённые, отдохнуть тоже хочется.
И Лирнан помогал. Раздувал меха, подавал заготовки, держал металл клещами. Работа отвлекала от мыслей, заполняла руки и голову. Пот лился градом, мышцы гудели, но это было даже приятно. В ритмичном звоне молота, в шипении раскалённого металла, опускаемого в воду, было что-то успокаивающее. Здесь не нужно было думать. Нужно было просто делать.
— Ты сегодня сам не свой, — заметил Бьорн, вытирая пот со лба заскорузлой рукой. — Что случилось? Или не хочешь говорить?
— Ничего, — буркнул Лирнан, не поднимая глаз от наковальни.
— Врёшь, — усмехнулся Бьорн. — Я не дурак, парень. Я такие вещи за версту чую. У тебя на лице всё написано, как в книге. И не надо мне тут «ничего» говорить. Я не Лиана, меня на мякине не проведёшь.
Лирнан молчал, глядя на раскалённый металл. Тот светился оранжевым, переходил в жёлтый, и в этом свете лицо кузнеца казалось вырезанным из тёмного дерева — морщинистое, суровое, но не злое.
Бьорн отложил молот, тяжело опустился на скамью и жестом указал Лирнану на место рядом.
— Садись. Отдохни. Металл подождёт, никуда не денется. А ты вон как вымотался — не от работы, от дум. Вижу, вижу.
Лирнан сел. Смотрел на огонь в горне, на пляшущие языки пламени. В кузнице было жарко, душно, пахло углём и железом. Этот запах уже стал для него родным — запах труда, запах жизни.
— Ты о Лиане думаешь? — спросил Бьорн прямо, без обиняков, даже не глядя на него.
Лирнан вздрогнул, чуть не свалившись со скамьи.
— С чего вы взяли?! — выпалил он, чувствуя, как кровь приливает к щекам.
— Да вон, покраснел как маков цвет, — хохотнул Бьорн. — Я стар, парень, но не слепой. Я такие вещи за версту чую. Ты на неё смотришь как-то... по-особенному. Как голодный на каравай. Как путник на оазис в пустыне.
Лирнан отвернулся, пряча пылающие щёки. Даже в полумраке кузницы это было заметно — его эльфийская кожа краснела так ярко, что скрыть это было невозможно.
— Она хорошая, — сказал он тихо, вороша угли кочергой, чтобы занять руки.
— Лучше не найдёшь, — согласился Бьорн, загибая пальцы и перечисляя достоинства. — Умница, красавица, хозяйка отличная. И характер — золото. Не то что некоторые здешние девицы — те как с цепи срываются, чуть что не по них. А Лиана... эх, была б я помоложе лет на сорок — сам бы посватался.
Лирнан улыбнулся — впервые за весь день:
— Вы бы у неё шансов не имели.
— Это почему это? — притворно возмутился Бьорн, выпятив грудь. — Я вон ещё ого-го! Сила есть — вон какие плечи! Волосы седые — солидно, уважение вызывает. Хозяйство своё — кузница, дом, скотина. Чем не жених?
Он оглядел свою кузницу и махнул рукой:
— Ладно, шучу. Не пара я ей. А вот ты...
— Что я? — насторожился Лирнан, чувствуя, как сердце снова начинает биться быстрее.
— Жаль только, что барон её ни за кого отдавать не хочет, — Бьорн почесал бороду, задумчиво глядя на угли. — Говорит, рано ещё. Хотя по нашим-то меркам — почти перестарок.
— Двадцать — это много? — удивился Лирнан.
— Для севера — да, — Бьорн покачал головой. — Обычно девушки замуж выходят лет в шестнадцать. К двадцати уже двое-трое детей должны быть, хозяйство вести, мужа в порядок приводить. А она всё ждёт.
— Чего ждёт?
Бьорн посмотрел на него долгим, пронзительным взглядом. В глазах старого кузнеца плясали отблески огня, и в этом взгляде было что-то древнее, мудрое, почти пророческое.
— Может, тебя ждала. Сама не зная. Сердцу не прикажешь, оно само знает, кого ждать. Хоть на край земли, хоть до скончания века.
Лирнан замер. Сердце пропустило удар, потом забилось с удвоенной силой.
— Я не знаю, что делать, — выпалил он, не в силах больше держать в себе. Слова хлынули наружу, как вода из прорванной плотины, как лава из жерла вулкана. — Она мне нравится. Очень. До дрожи в руках, до мурашек по коже. Но я... я не тот, кто ей нужен!
— Это почему же? — спокойно спросил Бьорн, подкидывая углей в горн. Искры взлетели вверх, рассыпались золотым дождём.
— Я беглец! — Лирнан вскочил, заметался по кузнице, как зверь в клетке. — Нелюдь, которого любой может выдать за награду! У меня больше нет дома, нет будущего, нет ничего, кроме этого меча и дырявого плаща! А она заслуживает спокойной жизни — мужа, детей, дома, чтоб крыша не текла и печь грела. Заслуживает человека, который не будет бояться каждого шороха за дверью.
— Остудись, — осадил его Бьорн. — Сядь.
Лирнан сел, тяжело дыша. Руки дрожали — не от холода, от напряжения.
— Это ты ей решать оставь, — твёрдо сказал кузнец, и в его голосе зазвенел металл. — Она у нас девка упрямая, вся в отца. Если выбрала — не переубедишь. Хоть ты её в пустошь зови, хоть в горы, хоть к драконам в пасть — пойдёт, не оглянется.
— Она не выбирала, — возразил Лирнан, теребя край рубахи, которая уже начала выцветать от стирки. — Она просто добрая. Со всеми добрая. Она бы и разбойнику помогла, если бы увидела, что он ранен.
— Ты дурак, парень, — вздохнул Бьорн и отвесил ему лёгкий подзатыльник. — Прости, Боги, но дурак. Добрые не сидят с чужими мужиками ночами у камина. Добрые не смотрят так, как она на тебя смотрит. Ты видел, как она глазами-то светится, когда ты в комнату входишь?
Лирнан молчал, уставившись в пол. Но в голове крутилось другое. Селина. Её глаза тоже светились. Тоже. А потом она уехала.
— А если я не могу? — спросил он вдруг тихо. — Если я не знаю, люблю ли я её по-настоящему?
— Что значит «не знаю»? — Бьорн нахмурился.
— Я уже любил одну девушку, — сказал Лирнан, не поднимая глаз. — На юге. Её звали Селина. Я думал, что она — вся моя жизнь. А потом мама начала умирать, и я пропал на несколько недель. А когда вернулся... её уже не было. Она уехала в другую страну учиться магии. Оставила письмо. Обещала вернуться.
— И вернулась?
— Не знаю. Может, вернулась, а меня уже не было. Я сбежал из столицы. Я даже не попытался её найти.
Лирнан замолчал, сжимая руками колени.
— Я до сих пор храню её письмо, — сказал он. — Перечитываю иногда. И не понимаю — я скучаю по ней или по тому, что было. По тому времени, когда я был счастлив.
— А сейчас? — спросил Бьорн. — Ты счастлив сейчас?
Лирнан поднял голову. Посмотрел на огонь, на тени, пляшущие на стенах.
— Не знаю, — ответил он. — Иногда кажется, что да. Иногда — что я просто... живу. Дышу. Стараюсь не думать о будущем.
— А о Лиане?
— О Лиане думаю. Слишком много. И боюсь, что это не любовь. Боюсь, что я просто... благодарен. Что она спасла мне жизнь. Что она дала мне дом. Что она смотрит на меня так, как никто не смотрел.
— И что в этом плохого? — удивился Бьорн.
— А вдруг я ошибаюсь? — Лирнан посмотрел на кузнеца с такой болью, что тот на мгновение растерялся. — Вдруг я думаю, что люблю её, а на самом деле это просто страх одиночества? Вдруг я предам её, как предал Селину? Вдруг я снова сбегу, когда станет трудно?
— Ты не сбежал от Селины, — жёстко сказал Бьорн. — Ты остался с умирающей матерью. Это не предательство.
— А если я не смогу защитить Лиану? — продолжал Лирнан, словно не слыша. — Если меня найдут? Если Гарет пошлёт солдат? Если её убьют из-за меня?
— Тогда ты будешь защищать её до последнего, — сказал Бьорн. — И умрёшь рядом с ней, если придётся. И это будет лучше, чем жить в страхе.
— Вы так уверены?
— Я старый, парень. — Бьорн усмехнулся. — Я видел много смертей. И много жизней. И знаю одно: лучше сгореть, чем тлеть. Лучше любить и потерять, чем никогда не любить.
Лирнан молчал. Слова Бьорна отзывались в груди, но страх не уходил.
— Я не хочу причинять ей боль, — сказал он.
— Тогда сделай её счастливой, — ответил кузнец. — Это единственный способ не причинять боль.
— Я не знаю как.
— Узнаешь. Со временем.
Бьорн тяжело поднялся, подошёл к горну, помешал угли длинным железным прутом.
— Я вот что тебе скажу, парень. Жизнь короткая, особенно у нас, на севере. В любой момент можно в сугробе замёрзнуть, под лёд провалиться, медведь задерёт. Если любишь — бери, пока можешь. Потом будет поздно. Я по себе знаю.
— Вы так говорите, будто сами... — начал Лирнан и осекся, заметив, как изменилось лицо кузнеца.
Бьорн усмехнулся, но усмешка вышла горькой, невесёлой. Он провёл рукой по лицу, словно стирая невидимую боль.
— Будто сам что? Любил? Да, парень. Любил. И потерял. И до сих пор жалею, что не сказал ей главного, когда она была рядом.
Кузнец долго молчал, глядя на огонь. Пламя плясало, отбрасывая на его морщинистое лицо причудливые тени, и в этих тенях Лирнану почудились лица тех, кого уже нет. Лирнан не торопил, чувствуя, что сейчас произойдёт что-то важное. Что Бьорн откроет ему то, что не открывал никому.
— Была у меня жена, — наконец заговорил Бьорн глухо, тихо, словно боялся, что стены услышат. — Астрид. Красивая, добрая, работящая. Мы двадцать лет вместе прожили. Детей родили — троих. Сыновей.
— А где они сейчас? — тихо спросил Лирнан.
— Уехали. — Бьорн вздохнул так, что, казалось, вся кузница вздрогнула. — Старший, Торвальд, на юг подался. Говорил, что на севере тоскливо, что хочет мир посмотреть, людей, горы тёплые. Средний, Эрик, в столицу уехал, в королевскую гвардию записался. Погоня за гордостью, понимаешь? Хотел отцу доказать, что чего-то стоит. А младший... младший погиб.
Голос Бьорна дрогнул, словно лёд под ногами. Он отвернулся, уставившись в стену, на которой висели старые инструменты — память о прошлом.
— Простите, — прошептал Лирнан, чувствуя себя виноватым в том, что заставил старика говорить о таком.
— Давно было, — махнул рукой кузнец, но голос его всё ещё дрожал. — Пятнадцать лет уже. В стычке с разбойниками. Молодой был, глупый, полез в самое пекло. Хотел героем стать. А стал... стал мертвецом. Принесли его на щите. Астрид упала в обморок, когда увидела.
— А жена?
— Астрид умерла через год после того. — Бьорн сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Говорили, от тоски. Сердце не выдержало. А я знаю — она просто не захотела жить без сына. Она ушла следом за ним. Я остался один.
Он провёл рукой по лицу, грубо, словно пытаясь стереть невидимые слёзы.
— Теперь вот живу. — Он обвёл рукой кузницу. — Работаю. Иногда письма приходят от сыновей. Старший пишет, что женился, что дети у него, двое уже. Зовёт в гости, внуков показать. А я всё не еду.
— Почему? — вырвалось у Лирнана.
— Боюсь, наверное. — Бьорн посмотрел на него с такой откровенностью, что Лирнану стало не по себе. — Боюсь увидеть, что жизнь без меня идёт. Что я им не нужен. Что они уже забыли отца. Что у них своя семья, свои заботы, а я... я просто старый кузнец, который когда-то был их отцом.
— Не могли они забыть, — горячо возразил Лирнан. — Вы же их отец.
— Могли. — Бьорн покачал головой. — У каждого своя жизнь, парень. Дети вырастают и уходят. Так заведено. Так правильно. Но сердцу от этого не легче. И пустота внутри не заполняется ничем.
Лирнан слушал и чувствовал, как внутри отзывается боль, похожая на его собственную. Боль потери, боль одиночества, боль от того, что люди, которых ты любишь, уходят.
— Семья — это сложно, парень. Иногда те, кто должен любить, причиняют больше всего боли. Больше врагов. Я знаю это не понаслышке.
— Вы тоже так думаете?
— Знаю. — Бьорн тяжело поднялся, подошёл к горну, помешал угли. — Я своих сыновей люблю. До сих пор, каждой клеточкой. Но они уехали. И я их не виню. У каждого своя жизнь, своя дорога. Но внутри... внутри пустота. И ничего её не заполняет.
Они помолчали. В кузнице было жарко, но Лирнану вдруг стало холодно.
— Бьорн, — спросил он, глядя на огонь. — А если бы вы могли вернуться назад, вы бы что-то изменили?
Кузнец долго молчал, глядя на пламя. Потом повернулся, и в его глазах блестели слёзы — впервые за много лет, наверное.
— Всё, — сказал он твёрдо. — Всё бы изменил. Я бы меньше работал. Я бы больше времени проводил с ними. Я бы говорил с ними, слушал их, а не просто кормил и одевал. Я бы обнимал их чаще. Каждый день. Каждую минуту.
— А с женой?
— С Астрид? — Бьорн улыбнулся, и в этой улыбке было столько нежности, что у Лирнана защемило сердце. — Я бы сказал ей, что люблю. Каждый день. Каждую минуту. А не только когда уже поздно, когда она на кровати лежит и дышит через раз. Не только когда врач сказал: «Готовьтесь».
Он отвернулся, чтобы скрыть лицо. Но Лирнан видел — плечи старика дрожали.
Лирнан кивнул. Он понял.
— Ты это к чему? — спросил Бьорн, справившись с голосом.
— К тому, что я не хочу потом жалеть, — сказал Лирнан. — Не хочу уйти и не сказать. Не хочу, чтобы она думала, что мне всё равно. Но я боюсь, что мои чувства — это просто страх. Боюсь, что я ошибаюсь. Боюсь, что однажды проснусь и пойму, что не люблю её, а просто... привязан. Как к тёплому месту у камина.
— А если это не так? — спросил Бьорн. — Если это настоящая любовь? Ты готов её упустить из-за страха?
— Я не знаю, — прошептал Лирнан.
— А Селина? — Бьорн посмотрел на него в упор. — Ты её любишь до сих пор?
Лирнан задумался. В голове крутились воспоминания — библиотека, рынок, первый поцелуй. Её письмо, которое он перечитывал сотни раз. Её обещание вернуться.
— Не знаю, — ответил он. — Я думал, что да. Иногда мне кажется, что я до сих пор её люблю. Но иногда... иногда я понимаю, что люблю не её, а память о ней. То, что было. То, что уже не вернуть.
— А Лиана?
— Лиана — здесь. — Он коснулся груди. — Живая. Настоящая. И это пугает меня больше, чем память.
— Потому что память не может сделать больно, — сказал Бьорн. — А живой человек — может.
Лирнан кивнул.
— Так скажи ей, — сказал Бьорн. — Чего тянуть-то? Завтра может и не наступить. Завтра может прийти королевский гонец с указом. Завтра может случиться что угодно.
— Страшно, — признался Лирнан. — В животе холодно, когда думаю об этом. Руки трясутся. А вдруг она откажет? Вдруг я ей безразличен? Вдруг она смотрит на меня просто как на друга? Вдруг я ошибаюсь, и мои чувства — это просто благодарность?
— Дурак ты, — Бьорн легонько встряхнул его. — Страшно — это когда она за другого замуж выйдет, а ты будешь на это смотреть. Страшно — это когда она умрёт, а ты не сказал. А пока ты здесь, пока она на тебя смотрит — не бойся. Бойся молчать. Бойся упустить момент.
Они стояли так несколько мгновений. Потом Лирнан глубоко вздохнул.
— Спасибо, Бьорн.
— Иди уже. — Кузнец подтолкнул его к выходу. — Иди, пока я тебя ещё раз подзатыльником не угостил за глупость. Иди, пока я не передумал.
Лирнан улыбнулся и вышел в ночь.
***
Лиана ждала его у ворот — стояла, закутавшись в толстую шаль, и вглядывалась в темноту. Луна уже поднялась высоко, заливая двор серебряным светом, и в этом свете её фигура казалась хрупкой, почти призрачной. Она не ушла в дом, не села у камина — она ждала. Сколько времени? Может, час. Может, два.
Увидев его, она выдохнула — так, словно всё это время не дышала, словно боялась, что он не вернётся.
— Ты где был? — спросила она, подбегая. Голос дрожал — то ли от холода, то ли от волнения. — Я уже думала... мало ли что в лесу... мало ли кто бродит по ночам...
— У Бьорна, — ответил Лирнан. — Разговаривали.
— О чём? — Она заглянула ему в глаза, пытаясь прочитать ответ раньше, чем он скажет.
Лирнан посмотрел на неё. В свете луны её лицо казалось особенно красивым — тени ложились так, что подчёркивали каждую линию, каждую чёрточку. Глаза блестели, губы чуть подрагивали, на щеках играл румянец — то ли от мороза, то ли от волнения.
— О тебе, — сказал он. — О нас.
Она замерла.
— Лирнан...
— Я не знаю, что будет дальше. — Он шагнул ближе, сократив расстояние между ними. — Не знаю, сколько ещё пробуду здесь. Не знаю, вернусь ли когда-нибудь, если уйду. Но я хочу, чтобы ты знала...
— Что? — прошептала она, и в её голосе слышалось то, чего он не замечал раньше. Страх. Надежда. Ожидание.
— Ты мне дорога. Очень. — Голос его дрогнул, но он продолжил. — Я никогда никого так не боялся потерять. Ни мать, ни отца, ни брата. А тебя боюсь. Потому что если потеряю тебя — потеряю всё.
Она шагнула к нему, взяла за руку. Её пальцы были ледяными — она прождала его на морозе не меньше часа.
— Я знаю, — сказала она, и глаза её наполнились слезами, которые блестели в лунном свете, как драгоценные камни. — Я тоже боялась. Думала, ты уйдёшь и не скажешь. Думала, я для тебя просто... просто добрая девушка, которая перевязала рану и накормила горячим.
— Нет, — горячо сказал Лирнан, сжимая её руки в своих. — Ты для меня... ты для меня всё. Ты свет. Ты тепло. Ты единственное, что у меня есть в этом мире. Ты — причина, по которой я не ушёл дальше.
Они стояли так долго, глядя друг на друга. Луна освещала их, снег искрился вокруг, и в этой тишине было что-то волшебное, почти нереальное. Словно время остановилось. Словно весь мир замер, чтобы дать им этот миг.
А потом Лиана взяла его за руку — крепко, по-хозяйски — и потянула к дому.
— Пойдём в дом, — сказала она. — Ужин стынет. И руки у тебя ледяные. Ты весь замёрз, пока там с Бьорном разговаривал.
— Пойдём, — согласился он.
Они вошли вместе. Лирнан чувствовал, что сделал всё правильно. Что Бьорн был прав — страх отступает, когда говоришь вслух то, что прятал внутри. Но где-то глубоко, на самом дне души, ещё теплилась тревога. Слишком легко. Слишком хорошо. Так не бывает.
В доме было тепло и уютно. Камин пылал, отбрасывая на стены пляшущие тени, и воздух был пропитан запахом травяного чая и свежеиспечённого хлеба. На столе, накрытом льняной скатертью, дымилась миска с похлёбкой, стояла тарелка с хлебом, блюдо с мясом и кувшин с горячим отваром.
— Садись, — сказала Лиана, пододвигая ему стул. — Ешь. Тебе нужно набираться сил.
— Ты говоришь как Герта, — улыбнулся Лирнан, садясь.
— Кто это?
— Моя старая нянька. Она тоже всегда говорила: «Ешь, соколик, ешь». И подкладывала добавки, даже когда я был сыт.
— Мудрая женщина, — кивнула Лиана, садясь напротив. — Я бы с ней подружилась.
— Вы бы поладили, — согласился Лирнан. — Она тоже не любила придворные церемонии и говорила то, что думала. Даже королю. Особенно королю.
Он ел не спеша, наслаждаясь каждым куском. Похлёбка была горячей, наваристой — Лиана готовила её по особому северному рецепту, с мясом, кореньями и травами, которые сама собирала прошлым летом. Хлеб был свежим, с хрустящей корочкой, и таял во рту.
Они почти не говорили. Молчание было не тяжёлым — тем, которое бывает между близкими людьми, когда слова не нужны. Лирнан чувствовал её взгляд на себе, и от этого становилось тепло — не только снаружи, но и внутри.
Когда он доел, Лиана убрала посуду и села рядом, на скамью у камина. Поджала под себя ноги, укуталась в шаль.
— Расскажи мне о Бьорне, — попросила она. — О чём вы говорили?
— О жизни, — ответил Лирнан. — О любви. О том, что нельзя бояться говорить. О том, что страх — плохой советчик.
— И что ты понял?
— Что я боялся зря. Что надо было сказать раньше.
— И ты сказал.
— Да.
Она взяла его за руку. Её ладонь была тёплой, и он чувствовал, как бьётся её пульс — ровно, спокойно.
— А я боялась, что ты не скажешь никогда, — призналась она. — Думала, ты уйдёшь на север, в Каменный Пик или дальше, и я останусь здесь, с этим... с этим невысказанным.
— Я не уйду, — сказал Лирнан. — Пока ты здесь — я никуда.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Они сидели у камина до полуночи.
Говорили о пустяках — о погоде, о скотине, о том, что Бьорн вчера чуть не спалил кузницу, когда отвлёкся на разговор с соседом. Смеялись. Молчали. Смотрели на огонь.
— Знаешь, — сказала Лиана, когда в комнате стало совсем тихо. — Я никогда не думала, что так бывает.
— Что?
— Что можно сидеть с человеком и ничего не бояться. Что можно знать — он не предаст, не уйдёт, не исчезнет.
— Я тоже не думал, — ответил Лирнан. — Но вот оно. Сижу. Не боюсь.
— А раньше боялся?
— Всю жизнь.
Она прижалась к его плечу, и он обнял её. Её волосы пахли мятой и снегом — северными травами, которые она собирала сама.
— Лирнан, — прошептала она.
— Что?
— Ты веришь в судьбу?
Он задумался. Судьба... Он думал об этом много раз. О том, как встретил Селину. О том, как потерял её. О том, как оказался на севере. О том, как Лиана спасла ему жизнь.
— Не знаю, — ответил он. — Но если она есть — она привела меня сюда. К тебе.
Она подняла голову, посмотрела на него.
— Я рада, — сказала она. — Что ты здесь.
— Я тоже.
Она поцеловала его — не в щёку, а в губы. Легко, робко, спрашивая разрешения. Лирнан ответил.
Поцелуй был коротким, но в нём было столько, сколько не вместилось бы в сотни слов.
— Я люблю тебя, — прошептала она, отстранившись.
Лирнан смотрел на неё, и в груди разливалось тепло.
— И я тебя люблю, — ответил он.
И впервые за долгое время он сказал это не в пустоту, не письму, не воспоминанию. А живой девушке, которая смотрела на него и улыбалась.
Они уснули на скамье у камина, обнявшись. Утром их разбудил барон, который вошёл в комнату и замер на пороге, увидев эту картину.
— Ну-ну, — сказал он, усмехаясь. — А я-то думал, почему в доме тихо.
Лиана вскочила, покрасневшая, взлохмаченная.
— Папа! Мы просто...
— Знаю, — перебил её барон. — Просто спали. Я вижу.
Он посмотрел на Лирнана долгим взглядом — серьёзным, оценивающим. И кивнул.
— Утром поговорим, парень. А сейчас — завтрак. И чтоб через час оба были на ногах.
Он вышел, оставив их вдвоём.
Лирнан смотрел на Лиану, на её смущённое лицо, на её растрёпанные волосы, на её глаза, в которых ещё не погасло утреннее тепло.
— Твой отец нас видел, — сказал он.
— Видел, — кивнула она.
— Он не злится?
— Если бы злился — уже бы кричал.
Лирнан улыбнулся.
— Наверное, мне стоит поговорить с ним.
— Наверное, — согласилась она. — Но сначала — завтрак. Я умираю с голоду.
Она встала, поправила платье, пригладила волосы.
— Пойдём, — сказала она, протягивая ему руку.
Он взял её руку и поднялся.
— Пойдём.
Они вышли в большую комнату, где барон уже сидел за столом и пил чай, делая вид, что ничего не заметил.
Но Лирнан видел — старик улыбался в усы.
***
День начался обычно — барон уехал по делам, Лиана хлопотала по хозяйству, Лирнан работал во дворе. Но всё было по-другому. Каждый взгляд, каждое прикосновение, каждая улыбка — всё теперь имело новый смысл.
Они работали рядом — он колол дрова, она носила воду. Перебрасывались словами, иногда просто молчали. Но в этом молчании было больше, чем в любых разговорах.
— Ты сегодня какой-то тихий, — заметила она.
— Думаю.
— О чём?
— О будущем.
— И что думаешь?
Лирнан опустил топор, вытер пот со лба.
— Что его надо строить. По кирпичику. По камешку.
— Как дом?
— Как дом, — согласился он.
Она подошла, взяла его за руку.
— Тогда давай строить. Вместе.
Он посмотрел на неё. На её серьёзное лицо, на её глаза, в которых не было страха. Только решимость.
— Вместе, — ответил он.
И в этот момент ему показалось, что всё будет хорошо.
Судьба готовила новый удар. Но это будет потом. А пока — пока было утро. И они были вместе.