Я сидел за столом в своей комнате, перечитывал старые записи о Гарлеане, когда почувствовал странное тепло. Оно исходило из сумки, где лежали мои свитки и — главное — рунный светильник, который я приносил с собой в тайную комнату. Я нахмурился, достал его. Руны на стекле пульсировали — не ровно, как обычно, а быстро, тревожно, словно сердце, которое бьётся в предчувствии чего-то важного.
— Что с тобой? — спросил я.
Светильник мигнул. И в тот же миг я услышал.
— Летописец.
Я вскочил, чуть не опрокинув стул. Схватил светильник и побежал в скрытую комнату.
Кристалл мерцал. Не слабо, как в последние дни, а ярко, ровно, словно внутри зажглась новая звезда.
— Лирнан! — выдохнул я. — Ты вернулся.
— Я никуда не уходил, — ответил кристалл. — Просто молчал. Думал.
— Так долго?
— Так долго, — согласился он. — Многое нужно было обдумать. Многое вспомнить. Не всё сразу возвращается, летописец.
Я сел на стул, положил светильник на стол. Руны на нём всё ещё пульсировали, но спокойнее, ровнее.
— Я рад, что ты заговорил, — сказал я. — Я уже начал волноваться.
— Не нужно волноваться, — ответил Лирнан. — Я здесь. И никуда не уйду. По крайней мере, пока не закончу рассказ.
Я кивнул, хотя он не мог меня видеть.
— Лирнан, — сказал я, не в силах сдержать любопытство. — Я хочу спросить тебя кое о чём. О том, что не связано с твоей историей. По крайней мере, напрямую.
— Спрашивай.
— Ты знал Гарлеана? — выпалил я. — Великого героя, спасителя Альдорейна? Того, чья кровь течёт в жилах королевской семьи?
Кристалл замерцал ярче. На мгновение мне показалось, что он усмехается.
— Знал, — ответил Лирнан. — Я знал Гарлеана.
У меня перехватило дыхание.
— Ты... ты знал его? Лично?
— Лично, — подтвердил кристалл. — Он был молод тогда. Совсем мальчишка. Рвался в бой, горел, как факел. Не мог сидеть на месте, когда другие сражались. А я был уже взрослым мужчиной.
— Расскажи! — вырвалось у меня. — Пожалуйста! Это же... это же невероятно! Никто не знает правду о Гарлеане! Только легенды! А ты...
— Летописец, — голос Лирнана стал твёрже, и я замолчал. — Всему своё время. Я расскажу о Гарлеане. Обязательно. Но не сейчас.
— Но...
— Ты хочешь узнать всю правду? — спросил он.
— Да, — ответил я.
— Тогда наберись терпения. История Гарлеана — это часть моей истории. Но не главная. Сейчас главное — другое.
Я вздохнул, откинулся на спинку стула.
— Хорошо, — сказал я. — Я подожду.
— Ты умеешь ждать, — усмехнулся Лирнан. — Это я уже понял.
Он помолчал, собираясь с мыслями. Кристалл мерцал ровно, спокойно.
— Я остановился на том, как ушёл из Северного Приюта, — сказал он. — Как брёл сквозь снег, истекая кровью, не разбирая дороги. Как думал, что умру. Как хотел умереть.
— Я помню, — тихо сказал я.
— Но я не умер, — продолжил Лирнан. — Я выжил. И пошёл дальше. На север. К Запретным Горам.
Он замолчал. Я ждал.
— Там, в горах, со мной случилось то, что изменило меня навсегда, — сказал он. — Я не знаю, как это назвать. Перерождение? Просветление? Сакральный опыт? Я встретил там не то, что искал.
— Как это произошло?
— Я расскажу, — сказал он. — Но не торопи меня, летописец. Это долгая история. И трудная. Мне нужно вспомнить каждую деталь, каждое ощущение, каждую мысль, которая проходила через мою голову в те дни.
— Я готов слушать, — ответил я.
— Тогда начнём, — сказал Лирнан.
Кристалл вспыхнул ярче, и голос его, усталый, далёкий, но живой, зазвучал в тишине скрытой комнаты.
***
Лирнан бежал, не разбирая дороги. Северный Приют остался далеко позади, но боль осталась. Она была везде — в плече, куда вонзился меч Родерика, в бедре, рассечённом стражницким клинком, в сердце, разорванном криком Лианы. Он не чувствовал холода — только жар, который поднимался изнутри, сжигал лёгкие, застилал глаза.
— Чудовище, — шептал он, сплёвывая кровь на снег.
Слово это било больнее любого меча. Оно эхом отдавалось в голове, смешиваясь со звоном клинков, с предсмертными хрипами, с плачем Лианы.
Снег падал, заметая следы. Ветер выл, заглушая мысли. Но голос Лианы звучал громче любой бури.
— Я не хотел… — прошептал Лирнан. — Прости…
Но хотел он или нет — уже не имело значения. Барон был мёртв. Родерик был мёртв. Четверо стражников были мертвы, а Лиана осталась одна среди трупов, среди красного снега, среди того, что он принёс в её дом.
Он бежал, пока ноги несли. Потом шёл, пока хватало сил.
Чувство времени и пространства постепенно исчезало. Всё смешалось в один бесконечный кошмар из снега, ветра и боли. Он проваливался в сугробы, поднимался, снова падал. Раны кровоточили, плечо распухло, бедро горело огнём.
Жар пылал внутри, но снаружи было холодно — так холодно, что тело перестало дрожать. Это был плохой знак. Лирнан знал — когда тело перестаёт дрожать на морозе, значит, смерть близка. Но он не мог остановиться. Остановиться — значит умереть. А он не хотел умирать. Не здесь. Не так.
Лирнан начал бредить.Ему мерещились лица. Барон Эдвин смотрел на него с крыльца, качал головой и исчезал в снежной мгле. Аэлин ступала по снегу бесшумно, не оставляя следов, и смотрела на него с печалью. Лиана протягивала руки, но, когда он пытался коснуться её, пальцы проваливались в пустоту.
— Простите, — шептал он. — Простите меня.
Гарет стоял на вершине холма, смеялся, и смех этот эхом разносился над пустошью. Не злой смех — усталый. Безумный.
— Брат, — шептал Лирнан. — Зачем? Зачем ты поступил так со мной? Зачем прислал убийц?
Гарет не отвечал. Только смеялся и таял в снежной пелене.
Селина смотрела на него с укором, Герта — с болью. Все, кого он любил, все, кого потерял, стояли вокруг и смотрели. Осуждали. Жалели.
— Я не хотел, — твердил он. — Я никогда не хотел.
Он падал и лежал, глядя в серое небо. Снежинки падали на лицо, таяли, стекали по щекам. Если бы у него были силы, он мог бы подумать, что это слёзы, но слёз не было.
Он снова вставал и шёл. Падал — и снова вставал.
Сколько это продолжалось? День? Два? Неделя? Он не знал. Время потеряло смысл.
Он перестал чувствовать пальцы на ногах. Потом — на руках. Одежда превратилась в ледяную корку, волосы заледенели, ресницы слипались от инея. Он знал, что это конец. Ещё немного — и он превратится в ледяную статую, которую потом найдут охотники.
В один момент ноги подкосились, и он рухнул в снег. Встать не было сил. Даже пальцы не шевелились. Жар пылал внутри, но тело было ледяным. Он попытался призвать магию — ничего. Только слабая искра, которая погасла, не успев разгореться.
— Вот и всё, — прошептал он.
Глаза стали слишком тяжёлыми. Он провалился в темноту.
Открыв глаза, он удивился. Вокруг был не снег. Не пустошь. Не холод. Он стоял в эльфийском саду. Тот самый сад, где он провёл столько часов с матерью. Те же деревья, те же цветы, тот же старый дуб в центре, под которым они сидели. Воздух был тёплым, пахло весной и магией.
А под дубом стояла мать.
Аэлин была такой, какой он запомнил её в детстве — молодая, прекрасная, с серебристыми волосами, струящимися по плечам, и глазами цвета молодой листвы. На ней было простое эльфийское платье, и она улыбалась — той редкой, тёплой улыбкой, которую он видел всего несколько раз в жизни.
— Мама, — прошептал Лирнан. — Это ты? Это правда ты?
Он попытался шагнуть к ней, но ноги не слушались. Он был прикован к месту невидимыми оковами. Или просто боялся приблизиться — боялся, что она исчезнет, как исчезали все остальные.
Аэлин слегка улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что у Лирнана защемило сердце. Он хотел рвануться к матери, но не смог. Невидимая стена встала между ними — стена из стыда, из боли, из крови на его руках.
— Я стал убийцей, — выпалил он, не в силах больше молчать. — Я убивал людей, на моих руках кровь. Барон мёртв. Родерик мёртв. Четверо стражников мёртвы. Я стал убийцей, чудовищем. Я...
Он замолчал, стыдливо отвёл взгляд, готовясь принять осуждение матери. Она всегда учила его, что магия должна давать жизнь, а не отнимать. Что убийство — это последнее, к чему должен прибегать человек. А он убивал. Много раз.
Аэлин подошла ближе — стена исчезла, или её никогда не было. Протянула руку, коснулась его щеки. Её прикосновение было прохладным, как утренний туман, но в нём чувствовалась любовь — такая сильная, что Лирнан едва не упал на колени.
— Ты не чудовище, Лирнан, — сказала она.
— Я убивал людей! — Голос его сорвался. — Барон умер из-за меня! А Лиана... она ненавидит меня! Она назвала меня чудовищем и прогнала!
— Ты пытался её защитить.
— Я не смог защитить барона! — закричал Лирнан. — Я стоял на чердаке и смотрел, как его убивают! Я ничего не сделал! А когда вышел — было уже поздно!
Аэлин молчала, глядя на него с печалью.
Лирнан трясся, испытывая невероятное количество эмоций. Стыд и отвращение, боль и страх, гнев и отчаяние — всё смешалось в один ком, который душил его, не давая дышать.
— Барон сделал свой выбор, — тихо сказала Аэлин. — Он знал, на что идёт, когда укрывал тебя. Он знал, что королевские стражники могут прийти. И он не отступил. Он был воином и умер как воин.
— Это не утешает, — прошептал Лирнан.
— Я знаю. — Аэлин погладила его по щеке. — Это не должно утешать. Боль останется с тобой. Но она не должна сломать тебя.
Лирнан молчал. Слова матери не утешали. Они только напоминали о том, что он уже знал — он не спас барона. Он не смог.
— Ты стыдишься? — спросила Аэлин.
— Стыжусь, — ответил он, не поднимая глаз. — Стыжусь каждого удара, каждого крика, каждой капли крови, которая осталась на моих руках. Я не могу смотреть на себя в зеркало.
Аэлин покачала головой.
— Эта тяжесть останется воспоминанием, но перестанет душить тебя по ночам. Не сразу. Может быть, не скоро. Но когда-нибудь ты сможешь жить с этим. Ты не чудовище, сын мой. Чудовища убивают ради забавы или наслаждения. Ты же спасал жизнь. Свою. Её. Тех, кто был рядом.
— И всё же для Лианы я монстр.
— Лиана была ослеплена горем. Она потеряла отца, единственного родного человека. Ей нужно кого-то винить. Она винит тебя. Это пройдёт. Не сразу, но пройдёт.
— А если не пройдёт?
— Тогда ты должен будешь принять это и жить дальше. Не для неё — для себя. Ты не можешь заставить кого-то любить тебя или простить тебя. Ты можешь только жить своей жизнью.
Лирнан закрыл глаза. Слёзы текли по щекам — горячие, солёные, долгожданные. Плакал о бароне, о Лиане, о себе. Плакал о том, что всё пошло не так.
— Мне стыдно перед тобой, мама, — прошептал он. — Ты учила меня быть добрым, слышать природу, чувствовать магию. А я стал убийцей. Неужели ты не стыдишься меня?
Аэлин обняла его — так, как не умела при жизни. Крепко, по-матерински, прижимая к груди. Её тело было прохладным, но в этом холоде чувствовалось тепло — тепло любви, которую она не могла выразить словами.
— Я горжусь тобой, сын, — сказала она. — Ты прошёл через ужасы и остался собой. Ты не озлобился, не сломался, не стал хуже тех, кто тебя преследовал. Ты сохранил человечность. А это главное.
— Мама...
— Ты не убивал ради забавы. Ты защищал себя и тех, кого любил. Да, ты совершил ошибки. Да, ты не смог спасти барона. Но ты не чудовище. Ты человек. Со страхами, сомнениями, болью. И это нормально.
— Я не знаю, как жить дальше, — признался Лирнан. — У меня ничего нет. Ни дома, ни семьи, ни будущего.
— У тебя есть ты, — ответила Аэлин. — И это главное. Всё остальное можно построить заново. Дом, семью, будущее. Но для этого нужно жить.
— Я не хочу жить, — прошептал он.
— Хочешь, — твёрдо сказала она. — Иначе не полз бы по снегу. Иначе не звал бы землю на помощь. Иначе не боролся бы. Ты хочешь жить, Лирнан. Просто боишься признаться себе в этом.
Она отстранилась, посмотрела ему в глаза.
— Просыпайся, сын. Твоё время ещё не пришло.
Свет погас.
***
Лирнан открыл глаза. Он лежал на спине, глядя в темноту. Буря утихла, снег больше не падал. Небо очистилось, и звёзды мерцали холодно, равнодушно. Было холодно, но не так, как раньше. Вокруг него... было тепло.
Приподнявшись на локтях, он замер. Он был опутан корнями. Длинные и толстые, они тянулись из-под снега, образовав над ним нечто вроде укрытия — купол, который защищал от ветра и холода. Более маленькие и тонкие закрывали раны — плечо, бедро, порезы на руках. Под корнями чувствовалось тепло — живое, пульсирующее, исцеляющее.
— Что... — прошептал он.
Корни шевельнулись, словно в ответ. Один из них, самый тонкий, коснулся его щеки — нежно, как мать гладит ребёнка. И тогда Лирнан вспомнил.
В бреду, когда он метался между явью и сном, он молил о помощи. Не словами — всем существом. Он звал землю, как учила мать. Просил, умолял, кричал без голоса.
— Помогите, — шептал он в забытьи. — Я не хочу умирать. Пожалуйста. Я не хочу.
И земля услышала.
— Спасибо, — прошептал он, глядя на корни. — Спасибо, что услышали.
Корни ещё немного подержали его, потом медленно, неохотно начали втягиваться обратно в снег. Они уходили не сразу — словно проверяли, достаточно ли он окреп, чтобы идти дальше.
Раны затянулись. Не полностью — глубокие ещё будут болеть долго, — но достаточно, чтобы можно было идти дальше без риска истечь кровью. Жар спал, силы возвращались.
Лирнан встал. Ноги дрожали, но держали. Он посмотрел на север.
Там, совсем близко, возвышались Запретные Горы. Он смотрел на них раньше из Северного Приюта — далёкие, почти нереальные, похожие на облака на горизонте. Теперь они были рядом. Огромные, чёрные, величественные.
Чёрные пики уходили в небо, вершины тонули в облаках. Скалы блестели от льда, ветер выл в ущельях, и этот вой был похож на голоса тысяч потерянных душ. Ни троп, ни дорог, ни признаков жизни. Только камни, лёд и холод.
Лирнан смотрел на них и чувствовал только одно — холод. Он пронизывал до костей, несмотря на то, что раны затянулись. Одежда превратилась в лохмотья, обувь промокла насквозь. Ещё немного — и он замёрзнет насмерть, даже если раны не откроются.
— Надо найти убежище, — прошептал он. — Слишком холодно.
Он пошёл вперёд, но не к вершинам — вдоль подножия, вглядываясь в скалы в поисках расщелины, пещеры, любого места, где можно укрыться от ветра.
Камни скользили под ногами, ледяной ветер пронизывал до костей, пальцы потеряли чувствительность. Лирнан падал, поднимался и снова шёл, движимый одним желанием — выжить.
— Я не хочу умирать, — твердил он. — Я обещал маме и отцу. Я обещал Герте. Я обещал себе.
Он шёл, пока небо не начало темнеть. Солнце садилось за горами, и тени становились длинными, холодными, зловещими.
На закате, когда силы были на исходе, он увидел расщелину. Она была узкой, почти незаметной — просто трещина в скале, занесённая снегом. Но из неё шло тепло. Слабое, едва уловимое, но тепло. После ледяного ветра снаружи это казалось чудом.
Лирнан подполз к расщелине, заглянул внутрь. Тьма. Ничего не видно. Но тепло тянуло оттуда, обещая спасение.
— Боги, какой же я дурак, — прошептал он. — Но будь что будет.
Он шагнул внутрь.
Тьма сомкнулась вокруг него, но почти сразу глаза привыкли. Стены пещеры светились слабым зелёным светом — светились мхи, покрывавшие камни. Воздух был тёплым — не жарким, но после ледяного ветра снаружи это казалось раем.
Лирнан пошёл вглубь, держась рукой за стену и освещая путь маленьким огоньком — только на такую магию ему хватало сил. Света было мало, но достаточно, чтобы не споткнуться и не упасть в пропасть.
— А здесь не так уж и плохо, — прошептал он с улыбкой мученика.
Пещера расширялась. Стены расходились в стороны, потолок поднимался всё выше. Светящиеся мхи покрывали камни сплошным ковром, и в их зелёном мерцании пещера казалась нереальной, почти волшебной.
Лирнан шёл, не зная, куда ведёт этот путь. Он не знал, что ждёт в глубине. Может быть, логово зверя. Может быть, подземелье, из которого нет выхода. Может быть, ничего.
Он просто хотел выжить. Шаг за шагом, опираясь на стены, он уходил в темноту. Впереди была неизвестность. Но он не боялся. После всего, что случилось, неизвестность казалась ему не угрозой, а обещанием. Обещанием того, что жизнь продолжается. Что есть завтра. Что есть надежда.
Лирнан шёл в темноте уже несколько часов, а может, дней. В пещерах время текло иначе. Солнца не было, смены дня и ночи не существовало. Только тьма, тишина и слабый свет мхов, покрывавших стены. Тепло, тянувшее из глубины, становилось всё сильнее. Воздух делался тяжелее, но дышать было легко — странная магия наполняла эти места.
— Здесь так странно, — прошептал Лирнан, и эхо ответило ему многоголосым шёпотом.
Он шёл дальше. Пещера расширялась, превращаясь в настоящие подземные залы. Потолки терялись в темноте, стены уходили в стороны на сотни шагов. Лирнан ступал по каменному полу, и каждый его шаг отдавался гулким эхом, которое уходило куда-то вглубь, в непроглядную тьму.
Он думал о том, куда идёт. О том, что ждёт впереди. О том, что, возможно, это путь в никуда. Но тепло манило, и он шёл.
На стенах начали появляться рисунки. Сначала просто линии, потом — фигуры. Люди, звери, драконы. Битвы, охота, ритуалы. Древние, очень древние — старше любого языка, который он знал. Старше эльфийской письменности. Старше самого Альдорейна.
Лирнан остановился у одного из рисунков, всмотрелся. На нём были изображены коренастые фигуры с длинными бородами и тяжёлыми молотами в руках. Они стояли на коленях перед драконом, а дракон простирал над ними крылья, словно благословляя.
— Странные люди, — пробормотал Лирнан. — Никогда таких не видел. Может, это какой-то древний народ? Народ, о котором не пишут в хрониках?
Рисунки не отвечали. Они только молчаливо свидетельствовали о том, что здесь, глубоко под землёй, когда-то кипела жизнь. Жизнь, о которой никто не помнит.
Лирнан пошёл дальше.
Через час пути он вышел к огромным каменным вратам. Они были выше любого дворца, выше любых ворот, что он видел в жизни. Высеченные из цельной скалы, они были покрыты резьбой — коренастые фигуры с молотами, драконы, звёзды, горы. В центре врат сиял барельеф — дракон, кусающий собственный хвост, образующий кольцо. Символ бесконечности.
— Бесконечность, — прошептал Лирнан. — Прямо как из рассказов мамы.
Врата были закрыты. На них не было ни ручек, ни засовов, ни замочных скважин. Только гладкий камень и резьба. Лирнан подошёл ближе, коснулся камня ладонью.
И врата дрогнули. Тихо, едва заметно, но дрогнули. Камень под ладонью потеплел, и резьба засветилась слабым голубоватым светом. Словно что-то древнее проснулось внутри.
— Реакция на магию, — понял Лирнан. — Они реагируют на магию. На мою магию.
Врата медленно, очень медленно начали открываться. Без скрипа, без грохота — просто бесшумно разъезжались в стороны, являя проход. Лирнан шагнул внутрь.
За вратами открылся город. Настоящий город — с улицами, площадями, домами. Только всё это было высечено в камне, под землёй, в огромной пещере. Лирнан замер, поражённый открывшимся зрелищем.
— Такого просто не может быть... — прошептал он, изумлённо озираясь.
Дома стояли вдоль широких проспектов — массивные, основательные, с толстыми стенами и низкими дверными проёмами. На площадях били фонтаны — вода в них давно застыла, превратившись в ледяные скульптуры, которые мерцали в свете мхов. На стенах домов висели фонари — погасшие, тёмные, мёртвые.
Лирнан шёл по улицам мёртвого города и чувствовал, как по коже бегут мурашки. Это было не от холода — от величия. От осознания того, что он здесь первый за тысячи лет. Первый, кто видит эту красоту. Первый, кто ступает по этим камням.
— Кто здесь жил? — прошептал он. — Кто мог построить такое?
Ответа не было. Только эхо его шагов отражалось от стен, размножалось, терялось вдали.
Он заглядывал в дома — внутри была темнота и пыль. Массивная каменная мебель, тяжёлые столы и стулья, на стенах — инструменты, оружие, доспехи. Всё было рассчитано на невысоких, коренастых жителей — дверные проёмы едва доставали Лирнану до плеча, стулья были слишком низкими, столы — слишком массивными.
— Странно, — пробормотал Лирнан, сгибаясь, чтобы войти в очередной дом. — Кто же здесь жил? Не люди точно. И не эльфы. Эльфы любят изящество, лёгкость, свет. А здесь... здесь всё грубое, тяжёлое, основательное.
В одной из мастерских он нашёл кузницу. Горн давно остыл, на наковальне лежал недоделанный меч — клинок, который так и не получил рукояти. Рядом валялись молоты и щипцы. Лирнан взял один из молотов — он был тяжёлым, непривычным для человеческой руки.
— Кто бы вы ни были, вы умели работать с металлом. — сказал он, опуская молот на место.
Он вышел на главную площадь. В центре возвышалась статуя — огромная коренастая фигура с поднятым молотом и щитом, указывающая куда-то вглубь подземных гор. У подножия статуи лежали венки — засохшие, превратившиеся в пыль, но всё ещё узнаваемые.
Он пошёл дальше, к самому большому зданию в городе — огромному залу, высеченному прямо в скале, с колоннами, поддерживающими сводчатый потолок. Внутри зала было темно и холодно.
Высокие колонны уходили вверх. Стены были расписаны фресками — коренастые фигуры и драконы вместе, бок о бок, строят что-то великое. На одной фреске дракон передавал им книгу. На другой — они кланялись дракону. На третьей — они сражались плечом к плечу против чудовищ с горящими глазами.
В центре зала стоял трон — огромное каменное кресло, высеченное из цельного куска обсидиана. Оно было слишком велико для обычного человека, но и слишком мало для великана. Лирнан подошёл, коснулся холодного камня.
— Кто ты был, тот, кто сидел здесь? — прошептал он. — Царь этого подземного народа? Вождь? Жрец?
И вдруг он почувствовал тепло. Живое, пульсирующее, знакомое. Оно шло из-за трона, из прохода, который он сначала не заметил — узкой щели в стене, скрытой колонной.
Лирнан шагнул туда.
Проход вёл в огромный зал — самый большой из всех, что он видел. Потолка не было видно — он терялся в темноте где-то высоко-высоко. Стены уходили так далеко, что казались горизонтом. А в центре зала...
Дракон.
Он был огромен — настолько, что Лирнан не мог охватить взглядом его целиком. Чешуя мерцала в темноте золотистым светом, переливаясь как расплавленный металл. Когти были размером с человека, а то и больше. Крылья, сложенные вдоль тела, напоминали скалы. Глаза были закрыты.
Дракон спал.
Лирнан замер. Сердце на миг остановилось, а потом забилось с бешеной скоростью — так, что он слышал его удары в ушах, в висках, в груди. Страх сковал тело — древний, животный страх маленького существа перед огромным хищником. Тысячи лет эволюции кричали ему: «Беги! Прячься! Спасайся!»
— Боги... — прошептал он, пятясь назад.
Он ударился спиной о стену и замер. Куда бежать? Он в логове дракона. В самом сердце гор. Выход — позади, через весь мёртвый город, через врата, через пещеры. Дракон проснётся — и сожжёт его раньше, чем он сделает первый шаг.
Лирнан стоял, прижавшись к стене, и не мог пошевелиться. Пальцы дрожали, дыхание сбилось, в голове было пусто. Только страх. Только паника.
Но потом, сквозь страх, пробилось другое чувство.
Любопытство. Мать рассказывала ему о драконах. О том, что они были первыми. О том, что они создали магию. О том, что они — хранители древних знаний. Он читал о них в книгах, в свитках, в легендах. Но никогда не думал, что увидит одного. Настоящего. Живого.
— Мама говорила, что драконы несут добро и свет, — прошептал он, уговаривая сам себя. — Что они не убивают без причины. Что они — не чудовища.
Страх не исчез, но рядом с ним появилось другое чувство — жгучее, почти болезненное любопытство. Кто он? Почему спит здесь, в глубине гор, в этом мёртвом городе? Что он видел за свои бесконечные годы?
Лирнан сделал шаг вперёд. Потом другой. Потом третий. Страх всё ещё сковывал тело, но любопытство было сильнее. К тому же, идти ему было некуда. Назад — в снег, в холод, к погоне, к смерти. Вперёд — к дракону. К неизвестности. К тому, что могло стать либо спасением, либо гибелью.
— Будь что будет, — прошептал он.
Он подошёл к морде дракона. Остановился в нескольких шагах. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук разбудит спящего зверя.
— Ты прекрасен, — прошептал он, глядя на золотистую чешую, на закрытые веки, на медленное, едва заметное дыхание, которое поднимало и опускало огромную грудь.
Глаз открылся.
Лирнан вздрогнул, но не отшатнулся. Не смог. Ноги приросли к полу, язык прилип к нёбу, тело перестало слушаться. В этом глазу помещалась вечность. Тысячи лет, тысячи жизней, тысячи смертей. Лирнан смотрел в этот глаз и чувствовал, как тонет в нём, как исчезает, как становится пылью на ветру времени. Но вместе со страхом пришло и другое — восхищение. Чистое, детское, искреннее восхищение перед величием, которое невозможно описать словами.
— Ты не боишься, человек? — прозвучал голос прямо в голове. Низкий, раскатистый, он наполнил всё пространство, заставив стены дрожать.
Лирнан не верил происходящему перед ним и тому, что он услышал сейчас в своей голове.
— Боюсь, — честно ответил Лирнан, и голос его дрожал. — Очень. Но мне... мне интересно.
— Интересно? — в голосе дракона послышалось удивление. — Ты боишься, но тебе интересно? Обычно люди, приходящие сюда, испытывают только страх.
— Я никогда не видел драконов, — сказал Лирнан, и слова полились сами, словно он не мог их остановить. — Мама рассказывала о них, но я думал... думал, что они остались только в легендах. А вы здесь. Настоящий. И этот город... кто его построил? Это всё так... удивляет. Словно я попал в сон.
Дракон медленно приподнял голову, разглядывая его. Огромный глаз приблизился, и Лирнан почувствовал тепло, исходящее от драконьей морды — тепло, которое обожгло лицо, но не причинило боли.
— Ты не знаешь? — спросил дракон. — Это Каменный Народ. Гномы.
— Гномы? — Лирнан наморщил лоб, перебирая в памяти всё, что когда-либо читал. — Никогда прежде не слышал о таких. В хрониках о них нет ничего.
— Этот народ ушёл глубоко под землю тысячи лет назад, — сказал дракон. — Видимо люди забыли их. Как забыли многое другое.
— А вы? Вы знали их?
— Знал. Мы были союзниками. Они строили, я охранял. Потом они ушли в глубину, и я остался. Один.
Дракон смотрел на него долго, изучающе. Лирнан чувствовал этот взгляд — тяжёлый, древний, пронизывающий до самых костей.
— Ты полукровка, — сказал дракон. — Эльф и человек. Я чую это. Редкое сочетание.
— Моя мать была эльфийкой, — ответил Лирнан. — Отец — человеком.
— Любопытно, — протянул дракон. — Эльфы редко связываются с людьми. А люди редко выживают после такой связи.
— Мать умерла, — тихо сказал Лирнан. — Отец... отец любил другую. До самой смерти.
Дракон хмыкнул — так, что стены дрогнули, и с потолка посыпалась каменная крошка.
— Люди и эльфы, — сказал он. — Два мира, которые никогда не поймут друг друга. Две крови, которые не должны смешиваться. Но иногда, очень редко, из этого смешения рождается нечто особенное.
— Я не чувствую себя особенным, — сказал Лирнан. — Я чувствую себя чужим. Везде. Всегда.
— Это и есть особенность, — ответил дракон. — Быть чужим везде. Не принадлежать никому. Искать своё место.
Дракон замолчал. Тишина повисла в зале, тяжёлая, давящая.
— Зачем ты пришёл сюда, мальчик? — спросил он наконец.
— Я... я замёрз и истекал кровью, — ответил Лирнан. — Я хотел выжить. Я нашёл эту пещеру и пошёл по теплу. А потом увидел город и... и захотел узнать, кто здесь жил.
— Просто хотел узнать?
— Просто хотел узнать. — Лирнан помолчал, потом добавил: — Мама говорила, что жизнь — это учение.
— Мудрая фраза, — сказал дракон.
Опять наступила тишина. Дракон смотрел на него, и Лирнан чувствовал, как этот взгляд проникает в самые глубокие уголки души, читает его мысли, его страхи, его надежды.
— И всё же ты пришёл сюда не только ради спасения, — сказал наконец дракон. — Твоё желание жить вкупе с желанием познать неизвестное привело тебя сюда. Готов ли ты слушать меня?
Лирнан удивлённо поднял бровь:
— Слушать? Вас? — в его голосе всё ещё слышалось неверие в происходящее.
— Меня, — подтвердил дракон. — Я древнейший из живущих в этих горах. Я видел рождение империй и их гибель. Я знаю тайны, которые люди и эльфы забыли тысячи лет назад. Я могу рассказать тебе о магии, истории, мудрости. Обо всём, что захочешь узнать.
Лирнан смотрел на дракона, не веря своим ушам.
— Вы... вы хотите говорить со мной? Просто... говорить?
— Да.
— Но... зачем? — спросил Лирнан. — Зачем вам это? Я никто. Я жалкое насекомое в сравнении с вами. Я не могу дать вам ничего.
Дракон усмехнулся — Лирнан понял это по лёгкому движению пасти.
— Ты ошибаешься, мальчик, — сказал он. — Ты можешь дать мне многое.
— И что же?
— Общество. Разговор. Новый взгляд на мир. Я сплю здесь уже тысячу лет, и за это время ко мне никто не приходил. Никто не задавал вопросов. Никто не смотрел на меня с таким... любопытством.
— И поэтому вы хотите говорить со мной?
— Не только поэтому.
— А почему ещё?
Дракон медленно приподнял голову, приближая огромный глаз к Лирнану.
— Я чувствую в тебе что-то знакомое, — сказал дракон. — Что-то, чего не было в других людях, приходивших сюда.
— Что именно?
— Одиночество, — просто ответил дракон. — Ты одинок, мальчик. Так же, как я. Ты потерял всех, кого любил.
Лирнан молчал. Каждое слово попадало в цель, как стрела, выпущенная из лука.
— Я знаю это чувство, — продолжал дракон. — Я тоже потерял всех. Мои братья и сёстры погибли в войнах с людьми. Мои союзники — гномы — ушли в глубину и исчезли. Я остался один. Совсем один. На тысячу лет.
— Мне жаль, — тихо сказал Лирнан.
— Не жалей, — ответил дракон. — Жалость не нужна ни мне, ни тебе. Но понимание... понимание нам необходимо. Я чувствую, что мы похожи, мальчик. Не кровью — душой. Ты такой же, как я. Отвергнутый. Одинокий. Ищущий.
— Как? — прошептал Лирнан. — Как вы можете это чувствовать?
— Не знаю, — ответил дракон. — Драконье чутьё. Или судьба. Или просто случай.
У Лирнана защипало глаза.
— Другом? — переспросил он. — У меня никогда не было друзей. Кроме... кроме одного, давно. Да и того отец прогнал.
— Теперь будет, — просто сказал дракон. — Если ты захочешь.
— Я хочу, — выдохнул Лирнан. — Очень хочу.
— Тогда оставайся, — сказал дракон. — Сколько захочешь. Год. Десять лет. Сто. Я буду говорить с тобой. Рассказывать. Отвечать на вопросы. А ты будешь слушать и спрашивать снова. Этого мне достаточно.
— А мне? — Лирнан задумался. — Мне этого хватит?
— А ты хочешь чего-то ещё?
Лирнан вспомнил Гарета, Лиану, барона, Родерика. Вспомнил кровь на снегу, крики, боль, которая, казалось, никогда не утихнет. Вспомнил, как Лиана смотрела на него — с ненавистью, со страхом, с отвращением.
— Нет, — сказал он. — Сейчас я хочу только тишины. И покоя.
— Значит, оставайся, — повторил дракон. — Здесь ты найдёшь и то, и другое.
Лирнан кивнул. Решение пришло само собой — легко и естественно, словно так и должно было быть. Словно вся его жизнь вела его к этому моменту. К этой встрече. К этому выбору.
— О чём вы расскажете мне сначала? — спросил он.
Дракон усмехнулся:
— О терпении. О самом главном искусстве. Всё остальное придёт потом.
— Я уже умею ждать, — сказал Лирнан.
— Ты умеешь ждать, когда надо выжить, — ответил дракон. — А я расскажу тебе, как ждать, когда надо понять. Это разные вещи.
Лирнан улыбнулся.
— Как мне называть вас? — спросил он.
— Орракс, — ответил дракон. — Просто Орракс. А ты?
— Лирнан.
— У драконов хорошая память, мальчик, — сказал Орракс. — Мы не забываем ничего. Ни имён, ни лиц, ни обид. Ни друзей.
— Друзей, — повторил Лирнан, пробуя слово на вкус. — У меня теперь есть друг.
— Теперь есть, — подтвердил дракон.
Лирнан почувствовал, как к горлу подступил комок. Он не плакал — но был близок. Близок к тому, чтобы разрыдаться, как ребёнок, от облегчения. От того, что наконец-то есть кто-то, кто не требует от него ничего. Не ждёт подвигов. Не боится. Не предаст.
— Спасибо, Орракс, — прошептал он.
— Не благодари, — ответил дракон. — Я делаю это не из доброты. Я делаю это потому, что чувствую — так надо. Так правильно.
— Почему?
— Потому что одинокий должен встретить одинокого. Потому что ищущий должен найти того, кто ищет. Потому что мы похожи. Я просто чувствую это.
Лирнан кивнул.
— Тогда начнём, друг Орракс, — сказал он. — Я готов слушать.
— Нет, — сказал дракон. — Сначала ты отдохнёшь. Ты едва стоишь на ногах. Твои раны ещё свежи. Ты прошёл долгий путь. Отдыхай. Завтра поговорим.
— Завтра? — переспросил Лирнан.
— Или через неделю, — ответил Орракс. — Время здесь течёт иначе. Не бойся — я разбужу тебя, когда придёт пора. Ты в безопасности.
Лирнан хотел возразить, но вдруг понял, что дракон прав. Тело налилось свинцовой тяжестью, глаза слипались, мысли путались. Он едва стоял на ногах.
— Хорошо, — прошептал он. — Спасибо, друг.
— Спи, мальчик, — сказал Орракс, и в его голосе впервые послышалась мягкость. — Ты в безопасности.
Лирнан лёг на каменный пол, прямо там, где стоял. Свернулся калачиком, как ребёнок, и закрыл глаза. И провалился в сон без сновидений — глубокий, спокойный, целебный.
А дракон смотрел на него и думал о том, как странно устроена судьба. Тысяча лет одиночества — и вдруг этот полукровка, этот ребёнок двух миров, входит в его жизнь и будит что-то, что он считал давно умершим. Надежду. Или что-то похожее на неё.
— Ты похож на меня. — прошептал Орракс в темноту.
Он закрыл глаза, погружаясь в дремоту, но оставляя одно чувство бодрствующим — чтобы следить за спящим мальчиком. Охранять его. Как когда-то он охранял гномов. Как когда-то охранял этот город. Как когда-то охранял то, что считал важным.
— Спи, Лирнан, — прошептал дракон. — Когда проснёшься, начнётся новая жизнь.
И во тьме подземного зала, среди древних камней и забытых тайн, два одиноких существа обрели друг друга.