Глава. Королевский сад
Королевский сад был местом, которое не вписывалось в Кхалларас. Слишком красиво. Слишком зелено. И главное — здесь росли растения, которым в этом климате не место. Пальмы, которые должны были мёрзнуть ещё на стадии рассады. Орхидеи, которые требовали влажности, а здесь только ветер и пыль. И глициния.
Глициния была любимым цветком Ксавьера.
Её лиловые гроздья свисали с пергол, как водопады, и пахли так, что кружило голову. Ганз никогда не понимал, зачем королевскому наследнику это буйство красок. Но сейчас, проходя по дорожкам, усыпанным лепестками, он чувствовал — здесь всё сделано ради одного человека. Для всех остальных сад был просто садом. Для Ксавьера — продолжением его самого.
В центре сада, за круглым столом из белого мрамора, сидел человек.
Ему было лет восемнадцать. Двадцать. Не больше. Блондинистые волосы падали на плечи лёгкими волнами, небрежно, но так, что казалось — это причёска, над которой работали часами. Белая рубаха — элегантная, с кружевными манжетами, расстёгнута на две пуговицы. Белые штаны, заправленные в высокие кожаные сапоги. Сверху — плащ. Слегка потрёпанный, будто его носили в походах, хотя все знали: Ксавьер не ходит в походы. Ему это скучно.
Он пил чай.
Маленькими глотками, задумчиво, глядя куда-то сквозь глицинию, сквозь стены замка, сквозь время. Говорили, что Ксавьер мог отматывать его назад. Секунды, минуты, часы. Говорили, что он мог создавать вещи из ничего. Просто подумать — и материализовать. Кто-то шептал, что это божественный дар. Кто-то — что дьявольский.
Ганз знал правду. Это было проклятие.
Он подошёл к столу. Не крадучись — он никогда не крался. Просто ступая тихо, как кот, который не хочет, чтобы его заметили.
— Ганз, — Ксавьер не поднял головы. — Сразу к делу. Мне поспать хочется, а ты тут припёрся.
Голос у него был молодым, но уставшим — как у человека, который видел слишком много и слишком устал от этого.
Ганз сглотнул. Сел напротив, на резной стул, который скрипнул под его весом. Ксавьер продолжал пить чай. Не предлагал. Не смотрел.
— Ксавьер, — начал Ганз. — Нам нужна твоя помощь.
Он не договорил.
Ксавьер поставил кружку на стол. Не громко — но так, что звон фарфора прозвучал как выстрел. Поднялся. Плащ качнулся. Белая рубаха сверкнула на солнце.
— Отказано, — сказал он. — Мне лень.
И развернулся, чтобы уйти. Не вопросов. Не уговоров. Просто — нет, и точка.
Ганз вскочил. Стул опрокинулся — он не заметил. Схватил Ксавьера за рукав — не за руку, не за плечо, а за самый край плаща, который был чуть потрёпаннее обычного.
— Стой! Стой, стой, стой! — голос алхимика сорвался на фальцет, чего с ним не случалось года три. — Подожди, дай мне всё объяснить!
Ксавьер обернулся.
Глаза у него были светло-голубые, почти прозрачные. В них не было ни злобы, ни насмешки. Пустота. Человек, который мог отматывать время, уже прокрутил этот разговор тысячу раз и знал каждое слово Ганза, прежде чем тот успевал его произнести.
— Зачем? — спросил Ксавьер. — Я всё равно скажу нет.
— Потому что это важно! — выкрикнул Ганз. — Потому что на кону не просто власть, а жизни! Потому что твой отец... — он запнулся.
Ксавьер поднял бровь.
— Мой отец — что?
— Твой отец — монстр, — Ганз выдохнул. — И ты это знаешь. Ты знаешь, что он делает со страной. Ты знаешь, что он сделал с карателями. Ты знаешь, что он сделал с Фраем. И ты знаешь, что если ничего не изменится, то он сделает это снова. И снова. И снова.
Ксавьер молчал.
— Я могу отматывать время, — сказал он наконец. — Но я не могу изменить людей. Они всегда выбирают одно и то же. Войны. Предательство. Жадность. Я прокручивал этот момент сто раз. В ста разных вариантах. И в девяноста восьми из них я говорю нет. В одном — говорю да, но вы всё равно проигрываете. И только в одном... — он замолчал.
— В одном? — переспросил Ганз.
Ксавьер посмотрел на глицинию. Лиловые гроздья качались на ветру, роняя лепестки.
— В одном мы побеждаем, — сказал он. — Но цена слишком высока. Ты не согласишься.
— Соглашусь, — Ганз шагнул ближе. — Что угодно.
— Не говори «что угодно», — Ксавьер усмехнулся. Усмешка была горькой. — Потому что «что угодно» — это ты. Твоя жизнь. Твоя магия. Твои воспоминания. Всё, что ты есть, сгорит в том будущем. И останется только пустое место, где был Ганз.
Ганз молчал.
Секунду. Две. Три.
— Я согласен, — сказал он.
Ксавьер смотрел на него. Долго. Внимательно. И в его глазах впервые за весь разговор появилось что-то, кроме пустоты.
— Ты спятил, — сказал он.
— Возможно, — Ганз кивнул. — Но это мой выбор.
Ксавьер отвернулся. Прошёлся по дорожке, усыпанной лепестками. Остановился у ствола глицинии. Провёл рукой по коре.
— Ладно, — сказал он. — Я подумаю. Приходи завтра.
— Ксавьер...
— Приходи завтра, — повторил он. — Сегодня я хочу спать.
Ганз поклонился. Молча. Развернулся и пошёл прочь — так же тихо, как пришёл.
Ксавьер остался один среди глицинии. Белые лепестки падали на его плечи, на белые штаны, на потрёпанный плащ.
Он посмотрел на небо.
— Ну и денёк, — сказал он сам себе.
И отмотал время на пять секунд назад.
Просто чтобы увидеть, как Ганз ещё стоит перед ним, ещё не произнёс последних слов. Но ничего не изменилось. Исход был тем же.
Ксавьер вздохнул.
— Завтра, — повторил он. — Всё решим завтра.
Он сел за стол, налил себе чаю — и стал пить его маленькими глотками, глядя сквозь глицинию в никуда.