Можно я тоже останусь в этой однушке? ② Суд
— Вот правда, только поэтому я здесь.
…Она вообще слушает? Пока я рассказывал, она ни разу даже не кивнула.
Я перевёл взгляд на Киссаку. Фигура Киссаки перед глазами вдруг раздвоилась, будто у меня внезапно начался астигматизм. Голова плыла.
— …Я в замешательстве.
Это был голос Киссаки.
— Угу.
— Прости. На сегодня… уходи.
Уходи — за такой простой приказ сейчас я был ужасно благодарен.
И куда мне идти? В парк, наверное. Я упёрся руками в пол и поднялся. В этот миг по виску скользнула тёплая струйка крови. Я вытер её рукавом. Рану пронзило болью. Зрение начало мутнеть, но я всё равно вышел в коридор.
— Подожди. Тебе вообще есть куда идти?
Голос ударил мне в спину. Я вроде бы ответил: есть. Но не знаю, произнёс ли это вслух. Пока я ждал лифт, этот голос снова и снова повторялся у меня в голове.
Гах… гах… гах…
Похоже, я упал. Сознание ещё едва держалось только потому, что двери лифта раз за разом зажимали меня и каждый раз встряхивали тело. Наверное, у меня был жар: пол, прилипший к щеке, казался странно приятным. Если посплю здесь, я ведь не умру…
Я очистил голову и закрыл глаза. В тающем сознании услышал чей-то крик.
***
Я приоткрыл глаза. Я лежал в тёмной комнате. Сначала подумал, что место знакомое: моя комната… нет, комната Киссаки.
На животе лежало одеяло. Похоже, я был на кровати. Пахло девушкой. Спина и зад мягко проваливались, позвоночник приятно выгибался. Так вот она какая… кровать. Значит, кровать — настолько хорошая вещь.
— Воды хочешь?
Совсем рядом прозвучал мягкий голос. Стоило повернуть лицо, как его прорезала острая боль. Похоже, раненое место коснулось подушки. Я осторожно тронул его рукой и понял, что там приложена марля.
— …Ты наклеила?
— Угу. …Я не думала, что у тебя такая рана.
Сказала она, опуская глаза. Киссака сидела у кровати на полу, поджав ноги набок. Она всё ещё была в форме.
— Я долго спал?
Муть в глазах прошла, зрение прояснилось. Мысли тоже работали. Сколько же времени прошло, раз я успел настолько восстановиться?
— Часа два, наверное.
— …Понятно.
Неплохая у меня живучесть.
— Это Киссака меня отнесла… да?
А кто ещё.
— Угу. Кое-как. Сейчас принесу воды.
— А… угу. Спасибо.
Киссака поднялась и вышла из комнаты. Я приподнялся, и голову тут же повело. Я уже надеялся, что восстановился полностью, но, похоже, не настолько.
Комната держалась только на лунном свете. Сквозь распахнутые шторы внутрь лилось бледное, размытое сияние. В этой темноте, целых два часа, Киссака сидела одна и думала? В груди кольнуло.
Она тащила меня до комнаты, уложила на кровать, оказала первую помощь и сидела рядом, присматривая. Сама даже не переоделась, а комнату оставила тёмной, чтобы меня не разбудить.
Хотя такое только что произошло. И по сравнению с ней какой же я хилый. Собственная ненадёжность вызывала желание проклясть себя.
— Держи.
— …Прости, спасибо.
Я взял стакан с водой. Думал лишь смочить губы, но, когда опомнился, уже осушил его до дна. Насколько же у меня пересохло в горле?
— Настолько?
Киссака тоже удивилась.
— Если подумать, я со вчерашней ночи ничего не пил.
— …Вот как. У тебя тоже, значит, свои трудности.
Я вернул стакан, и Киссака чуть склонила голову.
— Ещё?
— Нет, уже хватит. Спасибо.
Киссака слегка облегчённо выдохнула и снова плюхнулась на прежнее место.
— Наверное, надо было вызвать скорую… Я не понимала, что делать… прости.
— Нет, наоборот. Хорошо, что ты не стала поднимать шум.
— …А под «шумом» ты сейчас что имеешь в виду?
Когда она спросила, я мысленно признал: и правда. За один-единственный день случились сразу три события, подходившие под это слово. «Напавший», «моя рана» и ещё — «сэмпай на чердаке».
— …Ну… всякое.
Сказать здесь, что «моя рана» была бы крупным делом, смелости у меня не хватило. Слишком уж жалко звучало.
— …………
Киссака тихо положила лоб на край кровати. Я от нечего делать водил пальцем по донышку стакана и искал слова, которые стоило сказать.
Да, пора переходить к главному. Самому начинать было страшно, но бесконечно откладывать это тоже нельзя.
— С моим наказанием уже определилась?
Какое-то время стояла тишина. Низкий гул вентилятора со стороны кухни почему-то заставлял меня особенно нервничать.
Прошло ещё немного. Киссака подняла лицо.
— …Почему ты заставляешь меня такое решать…
Голос был страшно тонкий, будто сейчас сломается.
— Сам бы пошёл сдался и исчез куда-нибудь.
Слова вырвались изо рта Киссаки. Её губы едва дрожали.
— …Угу.
Мне резко стало стыдно за себя. Киссака была права. «Можешь заявить в полицию», «ты уже решила моё наказание» — кем я себя возомнил? Будто пытаюсь воспользоваться её добротой и добиться, чтобы она меня простила.
Эти два часа Киссака наверняка мучилась. Сэмпай, которому она доверилась, предал её. И этот же сэмпай её спас. Она ухаживала за мной, раненым и потерявшим сознание, и наверняка всё это время думала: «Как мне с ним разговаривать, когда он очнётся?»
И первыми словами Киссаки были: «Воды хочешь?»
Эта первая фраза снова прозвучала в ушах, и из груди к горлу поднялась тяжёлая боль.
— Правда прости… Я уйду.
Наверное, время пришло. Я откинул одеяло с ног, но Киссака вдруг остановила мою руку. И этой же рукой прижала меня обратно.
— У… х.
Голова качнулась, и я рухнул обратно на подушку.
— …Сейчас я соврала. Я не знаю, что мне делать.
Она держала руку у меня на груди.
— …Вот поэтому я и не хотела слушать.
Опустив голову, она пробормотала это почти неслышно. Я сразу понял, что она говорит о Мотомии-сэмпай.
— …Киссака.
— На сегодня можешь остаться. Спи там.
Сказав это, Киссака поднялась и повернулась ко мне спиной. У меня почему-то возникло чувство: а вдруг она сейчас куда-то уйдёт.
— Ты куда?
Солнце давно село. Я уж подумал, что она собирается в манга-кафе.
— Туда.
Но Киссака неожиданно указала на ковёр перед собой.
— А-а…
Ну да, кровать здесь одна. И дивана нет. Мы не любовники, так что, если один спит на кровати, второй, естественно, ложится на пол.
— Нет, я посплю там.
Футон у меня, конечно, есть на чердаке, но в такой ситуации у меня не хватило смелости это сказать.
И тогда...
— А я разве сказала, что буду «спать»?
Киссака посмотрела на меня с каким-то ошарашенным раздражением.
— От одной бессонной ночи не умирают.
Сказав это, она села на ковёр и открыла ноутбук.
***
Так-так-так-так…
Стук клавиш навевал сон, но спать, пока Киссака бодрствует, казалось неправильным, и я держал глаза открытыми. Белый свет от ноутбука резко высвечивал её лицо. Она мельком покосилась на меня.
— Что?
— Ничего. Можешь включить свет. Я и при ярком засну.
— Не надо.
Так-так-так-так…
Она не собирается переодеться? И макияж так и не сняла.
Я рассеянно смотрел на её профиль. Маленькое лицо, высокий ровный нос. Полные губы, тонкий подбородок. Черты были рельефные, и смотреть на них совсем не надоедало. Устроено правда красиво.
На стриме она всё время «анфас». Если подумать, я, может, впервые спокойно смотрел на профиль «Мя». А ещё подумал, что, возможно, это последняя возможность его увидеть.
Вдруг Киссака, не отрываясь от экрана, пробормотала:
— Ты меня спас, так что полицию я не вызову, но уйди отсюда.
— …Угу.
Я и так понимал, но когда мне объявили это заново, на душе стало темно. Принято.
— Умоляю, можно один вопрос?
После моих слов Киссака подняла руки над клавиатурой и посмотрела на меня.
— Какой?
— Почему ты косплеишь старшеклассницу?
И тут красивое молочно-белое лицо Киссаки вспыхнуло красным.
— Кос… что?!
Бах! Она ударила обеими руками по полу, и между бровей у неё собралась предельно глубокая складка.
— А, нет… э, но это же косплей…
— Н-н-н-неправда! Я начала это только ради продвижения творчества, точнее, когда я начинала, я правда была старшеклассницей, и оно как-то само продолжилось, и это часть образа, а-а-а вовсе я никаким косплеем не занимаюсь…!
О-о-ох. Что это было? На какую мину я сейчас наступил?
— …«Творчества»?
Если говорить о «деятельности» Киссаки, на ум приходили «стримы». Но назвать их «творчеством» казалось странным.
— …!
С раскрасневшимся лицом Киссака округлила глаза, словно только что подумала: «Попалась!»
— …Ты, случайно, не пишешь романы?
Вдруг. Я произнёс это будто бы между делом.
Нет. Совсем не между делом. У меня была вполне конкретная догадка.