— Ах ты дрянь! — ... хватаю её за грудки. Вся прежняя нежность в одно мгновение оборачивается лютой ненавистью. Столь резкий перепад лишь сильнее распаляет моё неистовство. — Да что ты несешь?! Хватит паясничать!
— А разве былиной выход? — на её губах играет вязкая, подобная тине, улыбка. — Только так могла заполучить свой свет.
С силой отшвыриваю её от себя. Хрупкое девичье тело падает, взметая в воздух снежную пыль. Тут же наваливаюсь на неё сверху и наношу сокрушительный удар в правую щеку. Кулак отзывается тупой болью.
— Зачем?! Зачем ты это сделала?!
— Хе-хе... Хе-хе-хе-хе... — из уголка её искривленного в ухмылке рта сочится кровь.
Вновь замахиваюсь правой рукой, вкладывая в неё всю свою ярость. Мой кулак мелко дрожит. Нанести еще один удар — проще простого. Позволить эмоциям взять верх и воздать источнику всех бед хотя бы малую толику возмездия — легче легкого. Однако подобные действия ничего не изменят.
— Проклятье!
В конечном счете кулак лишь врезается в снег подле её уха.
— Верное решение. Ибо даже если ты лишишь меня жизни, Суми это не спасет.
— А ну замолкни. Или хочешь, чтобы добавил?
— Ты теперь ненавидишь меня?
— А? — свирепо взираю на неё, но внезапно замечаю, что в улыбке Цугахары проглядывает глубокая печаль.
— В таком случае выслушай хотя бы одну вещь. О том, что произошло в нулевом цикле на моих глазах. О том, что совершил «изначальный ты». Услышав всю правду, наверняка поостынешь.
— ... Говори. Но учти: если это окажется очередным вздором, тебя не пощажу.
— Благодарю. — Цугахара, продолжая лежать на спине, принимается излагать полную картину неведомого нулевого цикла. — На самом деле, поначалу ты вовсе не собирался уезжать в Токио.
— Не находишь тут противоречия? Сама сказала, что третьего марта в нулевом цикле сообщил девушке о своем согласии.
— Верно. Но первого марта, получив от Суми сообщение с предложением встретиться через два дня на площади, сказал мне следующее: «Всё в порядке, обязательно ей откажу! Ведь решил, что хочу жить в этом городе вместе с тобой».
Услышанное сработало словно обухом по голове.
«Неужто так легко принял решение расстаться со своей девушкой? Я, тот, кто был столь очарован её сиянием?»
— Когда услышала слова твои, о, не представляешь, как была счастлива. Думала, что наконец-то ты будешь принадлежать только мне. И вот спустя два дня мы с тобой оказались на привокзальной площади. Ты пришел, чтобы объявить Суми об отказе, а я — дабы стать свидетелем сего мига.
— И что же произошло дальше?
— Она обвела тебя вокруг пальца в одно мгновение. — она вздыхает и устремляет на меня редкий для неё полный обиды взгляд.
— Что?
— Та женщина... она поцеловала тебя. Прямо самые губы.
«Моя сэмпай взяла и поцеловала, серьезно? Звучит сомнительно, скорее, неожиданно, но учитывая её характер, выученный за те месяцы подставных отношений, нередкие намеки на интимную близость и прочее-прочее, она, действительно, могла в одночасье взять да поцеловать.»
— Долгий поцелуй, длившийся едва ли не целую минуту. И едва она отстранилась, ты, как ни в чем не бывало, выдаешь: «Последую за тобой хоть на край света, сэмпай».
— Быть не может, какая глупость.
— Что было ты было, видела это своими глазами да слышала своими ушами. Ты, столь громко заявлявший, что выбираешь меня; именно ты, приведший туда, дабы лично убедилась в твоей верности, переметнулся на другую сторону из-за одного-единственного поцелуя. Не заботясь ни о последствиях, ни о чьих чувствам взял и предал единственного человека, что всегда был с тобой. — в её низком голосе отчетливо звучит обвинение.
«Действительно, если этот рассказ правдив, то я — на редкость легкомысленный человек. Обнадежил невинную девушку и втоптал её чувства в грязь самым мерзким способом. Неудивительно, что она вышла из себя, и было бы странно возлагать на неё всю полноту ответственности. Но есть проблема — я этого не помню, оттого, учитывая и прежнюю ложь Цугахары да и просто, ради личной отдушины, ища самое простое объяснение, складываю историю в удобную для сердца версию.»
— Ты лжешь: сочинила всё, чтобы переложить вину на меня! — не способен я признать вину, которой не осознаю. Гнев вновь закипает, голос становится всё громче. — Не мог так поступить, хватит уже издеваться! — однако мой яростный окрик...
— И как только у тебя язык поворачивается такое говорить. — ... гаснет под ледяным гнетом её слов.
Впервые вижу Цугахару в вспышке ярости. Лёд. Обжигающий холод ярости. Весь мой пыл улетучивается в миг, сменяясь робостью. Уровень её негодования несоизмерим с моим. В тот час познаю, что любая ярость стремительно меркнет, встретившись с гневом куда более великим.
— Ты, который с таким восторгом общался с Суми? Ты, который даже не пытался отстраниться, а напротив, обнял её за талию и ответил на поцелуй? Ты, который называл её «Котокой» и клялся в любви? — лишаюсь дара речи. Услышанное кажется за гранью возможного. И всё же её бесстрастное лицо, неподвижный взгляд и сузившиеся зрачки, замершие в самом центре распахнутых глаз, не оставляют места для сомнений. — Впрочем, не беспокойся. — она наконец улыбается. Но лишь прищурив глаза — криво, словно зловещий паяц. — Немного вспылила, но ты здесь ни при чем. Ведь во всем виновата та женщина. Всё зло исходит от неё, от той, что прибегает к столь подлым уловкам, лишь бы не упустить удобного человека. Тебя, судьба моя
Искаженное лицо и полные горечи слова окончательно убеждают в существовании нулевого цикла. Подобную текстуру одержимости невозможно выдумать.
Я крепко стискиваю зубы. Граница между жертвой и палачом размывается, более не понимаю, кто виноват, да не смыслю, куда обрушить сей гнев, потерявший всякое направление. Боль в кулаке, которым ударил Цугахару, становится нестерпимой, накрывает волной по нервам и презрительно скалюсь, ощущая ноющее тепло в конечности. Поднявшись на ноги, нетвердой походкой возвращаюсь к скамье и закрываю лицо руками.
— ... Зачем ты всё рассказала? Не знай я, что это ты убила сэмпай, мне не пришлось бы сейчас так мучиться.
— Оттого что осознала: сколько бы циклов мы ни прошли, ты никогда не забудешь о Суми. — Цугахара, к которой вернулось её привычное мудрое выражение лица, вытирает кровь с губ и взирает сверху вниз на человека, раздавленного яростью, несправедливостью и чувством вины. — Ты лишь делал вид, что наслаждаешься нашим свиданием, но мысли твои блуждали где-то далеко. Тень её неустанно преследовала тебя. Для меня, привыкшей наблюдать за тобой, сие очевидно по одному лишь выражению лица или тону голоса.
— Это не так... — пытаюсь возразить, но слова застревают в горле, подтверждая её правоту.
— Следовательно, путь, на котором ты забываешь о Суми, окончательно исчез.
— И что же нам делать? Позволить петле прерваться здесь и сейчас?
— В таком случае Суми погибнет. А ты до конца дней своих будешь терзаем её призраком, пока однажды не решишь последовать за ней в могилу. Такое развитие событий не отвечает моим желаниям. Посему... — продолжает она. — Мы не станем разрывать круг, а продолжим. — над нашими головами зловеще сияет полная луна. — У меня есть крайнее средство. Способ спасти Суми и вырваться из круговорота.
— Он правда существует?
— Веришь или нет, иного выбора у нас нет, придется рискнуть. Всё будет хорошо, на сей раз обеспечу ей возвращение к жизни. — наконец Цугахара тоже присаживается на скамью. То, что она оставила между нами свободное место — её своеобразное проявление такта? — Помнишь ли ты наш разговор о том, что прошлое наслаивается подобно пластам почвы?
— Да, ты говорила об этом в библиотеке.
Наша способность к прыжкам во времени — сие есть сила, позволяющая раскапывать два дня из наслоений временных пластов. И мы можем переносить «выкопанную землю», включая весь накопленный опыт, в следующий мир. Вот почему оба храним память обо всех повторениях этих двух дней.
— Если же сформулировать иначе: если вернуться в прошлое, не активируя способность к прыжку, то все накопленные воспоминания будут утрачены. Можно вернуться в исходную точку — в двадцать три часа первого марта — в абсолютно чистом состоянии. В тот самый миг, когда ты, отказав Суми, пришел ко мне в парк.
— Вернуться в прошлое без активации прыжка? Ты что, собралась строить машину времени? Нам для начала стоит поискать Джона Тайтора.
— Предположим, совершу прыжок во времени, лишив жизни кого-то иного, кроме тебя. — на мою ироничную реплику следует вполне конкретный ответ. — Как ты думаешь, что станется с твоей памятью?
— ... Ах.
«Если Цугахара совершит прыжок в одиночку, я вернусь в прошлое, не задействовав свою силу. Прыжок — сие и есть способность к переносу памяти. Не сумев ею воспользоваться, утрачу всю 'землю воспоминаний', что скопилась за это время.»
— Именно. То, что Суми погибла, то, как отчаянно пытался её спасти, наши свидания, на которых хотел забыть о ней, твоя симпатия ко мне и ненависть — все события, произошедшие внутри петли, попросту перестанут для тебя существовать.
«Её логика мне понятна. Таким образом действительно смогу забыть о смерти сэмпай, однако...»
— В этом нет смысла. Ведь ты-то вернешься в прошлое, сохранив память.
«Участь смерти — сие есть осознание факта кончины путешественником во времени. Сейчас о гибели наставницы знаем мы оба. Одиночный прыжок Цугахары сотрет мои воспоминания, но не её собственные. Следовательно, проклятие смерти никуда не денется.»
— Или у тебя припасен некий особый план, согласно которому оба забудем о случившемся?
«Неужели такая удобная идея и впрямь...»