После того как Фан Мей забрала меня с планеты, я почти ничего о ней не знал. Она не рассказывала, куда мы летим и зачем. Молча вела меня, за собой, молча показывала планеты. Я привык к тишине — за всю свою жизнь тишина была единственным, что меня ни разу не предало.Но в один из вечеров, когда мы приземлились на маленькой тихой планете — даже не планете, а так, камушке, затерянном между маршрутами, — Фан Мей не спала. Она сидела у тусклого света, что-то чертила пером на бумаге и бормотала себе под нос. Я лежал неподалёку, притворившись спящим, и слушал.— Полуфидея... — прошептала она, не отрываясь от записей. — Такого не бывает. Фидеи сами по себе размножаются редко, находятся на грани вымирания... Но чтобы родился полуфидея — такого быть не может.Её голос был тихим, почти нечеловеческим — словно она разговаривала не с собой, а с кем-то, кого рядом не было.Я лежал с закрытыми глазами и думал: а как вообще родился такой, как я? У меня нет ни чешуи, ни хвоста. Яд? Нет. Единственное, что связывает меня с фидеями, — это глаза. Змеиные, зелёные, с вертикальным зрачком. Всё остальное — человеческое. Я — ошибка, которую никто не может объяснить. Даже Фан Мей.На следующее утро мы отчалили. Планетка осталась позади — серая точка среди звёзд. Через пару часов полёта Фан Мей вывела нас к другой планете. Эта была совсем другая: зелёная, сырая, густая от растений и спор, пропитанная запахом мха и чего-то сладковатого, почти медового. Всё, что нужно для экспериментов.— Здесь будем работать, — сказала Фан Мей, и это были её первые слова за день.Она учила меня алхимии. Или, может, это была не алхимия, а что-то другое — у меня не было слов для того, что мы делали. Фан Мей называла это «составом».— Смешай магний с нектаром папоротника-роголиста, — сказала она, не оборачиваясь. Перед ней стояла колба с фиолетовым веществом, и она изучала его состав, слегка наклонив голову.Я повторил в голове: магний, нектар, папоротник-роголист. Пытался уместить всё сразу, но пальцы уже тянулись к колбам.— А оно не рванёт? — спросил я.— Не должно, — ответила она коротко.Я замер с колбой в руке и заметил, что она отошла на пару шагов. Совсем ненамного, но достаточно.— Тогда почему ты отходишь?! — выпалил я, и моё лицо, наверное, выглядело комично — глаза округлились, рот приоткрылся.Фан Мей обернулась. Её губы дрогнули — едва, на долю секунды. Это даже усмешкой не назовёшь, скорее тенью усмешки. Но я заметил.— Любая твоя неудача ведёт тебя на шаг ближе к успеху, — сказала она хрипло и отвернулась.Я замешкался. Потом вздохнул и продолжил перебирать колбы.К сожалению — или к счастью, — Фан Мей была неразговорчива. Она не объясняла лишний раз, не повторяла и уж точно не помогала мне с маленькими экспериментами. Я мешал, ошибался, начинал заново — и всё это в тишине, нарушаемой только бульканьем жидкостей и тихим звоном стекла.Единственным моим собеседником была моя змейка. Маленькая, чёрная, гладкая — она обвивалась вокруг моего запястья и спала, пока я работал. Вечерами, когда Фан Мей уходила — изучать ночную фауну или просто побыть одной, — я ложился у костра, и змейка переползала мне на грудь, сворачивалась в клубок. Я гладил её ладонью, осторожно, чтобы не раздавить.— Не волнуйся, — шептал я ей. — Я научусь. С помощью учителя — научусь увеличивать рост. И мы увеличим тебя. Будешь полноценной змейкой.Змейка не отвечала. Она лишь чуть сжимала кольца, словно соглашалась.Так прошли годы.Я часто ошибался. Реакции шли не так, составы расслаивались, жидкости темнели или, наоборот, становились прозрачными, как вода, — а должны были стать чем-то третьим. За каждую неудачу Фан Мей не ругала меня. Она лишь едва слышно усмехалась — в уголке губ, в тени глаз — и отходила, давая мне попробовать снова.Пять лет. Пять лет зелёных планет, костров, колб и тишины. Я подрос, вытянулся, перестал быть тем испуганным мальчишкой, которого она забрала с пустынной планеты. Я перенял от Фан Мей куда больше, чем алхимию — я перенял её спокойствие, её молчание, её привычку не торопиться.И впервые за всё это время я попросил у неё кое-что. Кое-что куда более интимное, чем позволял себе раньше.— Учитель, — сказал я, подходя к ней.Лицо горело, но я этого не чувствовал — не подозревал даже о румянце на щеках. Фан Мей стояла ко мне спиной. На ней были очки, сдвинутые на кончик носа. Она слабо потряхивала колбочку, и жидкость внутри переливалась янтарным.— Что? — спросила она, не оборачиваясь.— М... можете постричь меня?Колбочка дрогнула в её пальцах. Фан Мей чуть не уронила её — я видел, как она перехватила стекло у самого края ладони. Она повернулась, посмотрела на меня. Сначала удивлённо — брови чуть приподнялись, морщинка на переносице. Потом медленно выдохнула, и лицо снова стало ровным, спокойным, привычным.— Сам не можешь? — спросила она.— Нет. Мне неудобно, — ответил я честно.Фан Мей молчала. Долго моргнула — раз, другой. Потом открыла глаза и едва заметно кивнула.— Хорошо.— Серьёзно? — улыбка расплылась по моему лицу прежде, чем я успел её остановить.— Да.Я радостно протянул ей ножницы. Она взяла их — осторожно, двумя пальцами, словно не совсем понимала, что с ними делать. Я подошёл к плоскому камню у ручья и сел. Она встала сзади.Прошло чуть меньше часа.Тишина. Только сухой стрёк ножниц и изредка — тихое «м-м» Фан Мей, когда она захватывала не ту прядь. Я молчал, боялся пошевелиться.— Вроде всё, — сказала она наконец.Я встал с камня. Фан Мей уже отходила к ручью — мыть руки. Я подошёл к воде тоже, посмотрел в отражение.Мои волосы — средней длины, неровные, словно неряшливые — торчали в разные стороны. Не стрижка, а поле битвы.— Э-э-э?! — выпалил я, глядя на своё отражение.— Не смей жаловаться, — Фан Мей впервые цокнула языком. Я не видел её лица — она стояла ко мне спиной, склонившись над водой, — но мне показалось, что она смущена. Смущена своей неспособностью стричь людей.— Тебе длинные волосы больше идут к лицу, — сказала она, выпрямляясь. — Сразу.— Серьёзно? — я посмотрел на неё удивлённо.— Да. Но во время экспериментов завязывай их.Через день мы оказались на станции Даньи.Станция была шумной, людной — совсем не похожей на те тихие планеты, где мы проводили месяцы. Фан Мей о чём-то говорила с людьми — местными, торговцами, кем-то ещё. Я стоял рядом, пока она не кивнула мне:— Иди прогуляйся, Бай Джу.Я кивнул в ответ и пошёл по станции. Коридоры были узкие, металлические, пахло маслом и старым железом. Я шёл, разглядывая стены, трубы, кабели под потолком — и споткнулся. Балка, ржавая, торчала из пола на уровне щиколотки. Нога зацепилась, я полетел вперёд — и упал.Прямо на неё.Она лежала подо мной, покрасневшая, недовольная, с глазами, в которых смешались гнев и растерянность.— Ты что творишь?! Слезь с меня!Я вскочил — она вскочила вместе со мной, ещё быстрее, ещё яростнее.— Смотри, куда прёшь, кабан! — выпалила она.— Сама малявка! — огрызнулся я, пытаясь защитить остатки гордости.Она заворчала. Я заворчал в ответ. Мы стояли в узком коридоре, дышали друг на друга, и оба были красные — она от злости, я от неловкости.— Ты прилетел с той женщиной? — вдруг спросила она, чуть успокаиваясь.— Ну да, — ответил я, облегчённо выдохнув.Она смерила меня взглядом — с ног до головы, не торопясь. Потом посмотрела на Фан Мей вдалеке, потом снова на меня.— Вы оба немного странные, — сказала она.— Ты недалеко ушла, — ответил я.Она нахмурила брови.— Ты такой идиот! — фыркнула она.Я промолчал — впервые за вечер. Может, потому что был прав, а может, потому что она была права.Тишина повисла между нами, и девчонка нарушила её первой.— Вы оба как, Чешуя и Остранённость, — сказала она, разглядывая меня.— Почему чешуя? — спросил я, указывая на себя.Она осмотрела меня снова — внимательно, серьёзно, как будто изучала образец под микроскопом. Потом вздохнула.— У тебя глаза как у змеи, — сказала она просто.Я почесал затылок. Волосы — неровные, неудачно стриженные — кололись под пальцами. Замолчали оба. Тишина стояла в коридоре — густая, неловкая, как между двумя людьми, которые ещё не решили, нравятся они друг другу или нет.Потом она прервала тишину.— Я Данья, — сказала она и протянула руку.— Бай Джу, — ответил я.Мы пожали друг другу руки.Так мы познакомились.