После нашего неудачного знакомства Данья ещё долго стояла напротив меня, скрестив руки на груди. В её взгляде читалась целая гамма сомнений — будто она пыталась на глаз определить, кто я такой: нелепый случайный попутчик, свалившийся ей на голову, или просто очередной странный тип, каким кишит эта станция. Время тянулось, и тишина становилась почти осязаемой.
Но вечно так продолжаться не могло. Наконец она выдохнула, чуть приподняв бровь:
— Так ты действительно ученик Фан Мей?
— Да.
— И давно?
Я задумался, пытаясь выцедить из памяти точную дату, но вместо неё всплывали лишь обрывки событий: первая лаборатория, первая неудачная реакция, первый раз, когда Фан Мей молча поправила мои записи, даже не сказав ни слова похвалы.
— Не знаю… Несколько лет, наверное.
— Несколько лет?.. — Данья удивлённо приподняла бровь, будто сама мысль о столь долгом ученичестве казалась ей чем-то абсурдным.
Именно в этот момент к нам подошла Фан Мей. Она остановилась рядом, привычным движением поправила очки и перевела взгляд сначала на меня, потом на Данью. В этом взгляде не было ни тревоги, ни любопытства — только спокойная уверенность человека, который привык, что мир подстраивается под его расписание.
— Уже познакомились?
— Он идиот, — спокойно, почти буднично ответила Данья, будто сообщала прогноз погоды.
— Я не идиот.
— Идиот.
— Сама малявка.
— Что ты сказал?!
Я уже приготовился продолжить этот нелепый спор, но Фан Мей лишь тяжело вздохнула, словно перед ней снова стояли дети, не поделившие лабораторное оборудование.
— Вы оба одинаковые.
После этого мы наконец начали знакомиться по-настоящему. Данья представилась ещё раз, коротко, но с той особой интонацией, когда человек старается показать, что делает это исключительно из вежливости. Она рассказала немного о станции, о её уровнях, о странных аномалиях, которые здесь считались нормой. Фан Мей отвечала, как всегда, лаконично — фразами, в которых каждое слово было выверено, будто она экономила воздух. Я же решил, что сейчас лучше всего просто молчать и впитывать происходящее.
Поэтому я ушёл в столовую.
Там пахло специями и чем-то неуловимо химическим — будто даже еда на этой станции не могла избежать влияния лабораторий. Давненько, я нормально не ел, подумал я и взял себе что-то похожее на местную лапшу, сел в самый дальний угол, где тени ложились гуще, и уже собирался спокойно поесть, когда услышал сплетни местных жителей.
Они разговаривали о Фан Мей и ее эксперементах.
Я невольно прислушался.
— Слышали та женщина отшельник опять создала, что то безумное — сказал один из них.
— да ладно. — ответил другой.
— Да правду тебе говорю.
Я перестал жевать. Ложка застыла в руке, а тишина вокруг вдруг стала оглушительной.
Наступила короткая пауза. Я почти видел, образ в голове как Фан Мей эксперементирует всё усерднее и усерднее.
Тогда я ещё не понимал, насколько сильно всё изменятся.
Прошёл год после нашего посещения станции Даньи. За это время я начал замечать то, чего раньше старательно не хотел замечать. Фан Мей менялась, и эти перемены были не в оттенках одежды или манере речи — они были глубже, словно внутри неё медленно, но верно перестраивался сам компас приоритетов.
Она всё меньше спала. Всё чаще сидела над записями до самого утра, пока свет в лаборатории не начинал казаться неестественно ярким. Её лаборатории становились больше, эксперименты — сложнее, а требования к материалам — всё безумнее. Иногда я просыпался ночью и видел, как она стоит перед огромной схемой, покрытой формулами, и смотрит на неё так, будто пытается силой воли заставить уравнения сложиться в нужную картину.
Я спрашивал:
— Учитель, что это?
Она отвечала, не отрывая взгляда от схемы:
— Эксперимент.
— Какой?
— Важный.
И всё. Никаких пояснений, никаких намёков.
Но постепенно я начал понимать сам. Без слов, по осколкам фактов, по тем деталям, которые она оставляла на виду, будто проверяя, хватит ли у меня ума сложить их в единую картину.
Она хотела создать искусственного бога. Точнее, как их все называли Элементаторы.
А затем… вознести себя до богини.
Какое-то время я смотрел на это и думал: «Ну и пусть». Мне было всё равно. Или почти всё равно. Я был её учеником. Я хотел учиться. Хотел стать сильнее. Хотел разобраться в собственных способностях и, самое главное, хотел однажды увеличить свою маленькую змейку — ту самую, что свернулась в специальном контейнере и смотрела на мир своими чёрными, непроницаемыми глазами. В конце концов, разве не в этом и была моя цель?
Но однажды я увидел то, чего раньше не замечал. Фан Мей действительно пыталась увеличить её. Я даже обрадовался. Наконец-то. Столько лет я ждал этого момента, столько раз представлял, как змейка станет больше, сильнее, как изменится её узор, как она наконец-то оправдает все мои надежды.
Она взяла мою змейку, поместила её в специальную камеру и начала вводить в её организм различные составы. Я наблюдал за процессом, чувствуя, как внутри поднимается странное, почти детское волнение. Сначала всё выглядело нормально. Камера тихо гудела, индикаторы мерцали спокойным зелёным светом, а змейка двигалась в своём ритме, будто ничего не происходило.
Но потом я заметил изменения. Слишком быстрые. Слишком грубые. Они не были похожи на аккуратное увеличение — скорее на насильственную перестройку. Фан Мей словно не пыталась просто сделать её больше. Она пыталась изменить саму её суть, перекроить то, что делало её именно моей змейкой.
— Учитель… — тихо сказал я.
Она не ответила, полностью поглощённая показаниями приборов.
— Что ты делаешь?
— Работаю.
— Но…
— Не мешай.
Я замолчал. В груди разлилось странное чувство — не страх, не злость, а горькое разочарование. Я хотел, чтобы моя змейка стала больше. Но не такой ценой. Не ценой её сущности.
Первая ссора из-за неё вспыхнула быстро, как сухая трава от искры. Я увидел, что Фан Мей снова проводит с ней какие-то процедуры. Змейка извивалась внутри камеры, пытаясь выбраться, её движения стали резкими, почти отчаянными. Я потребовал остановиться. Она отказалась. Тогда я сам открыл камеру и забрал её, чувствуя, как чешуя царапает пальцы.
Мы долго спорили, и слова летели, как осколки стекла — острые и безжалостные. В итоге Фан Мей сказала, что знает, что делает. Я ответил, что это уже не похоже на лечение, что это больше напоминает попытку переделать живое существо под чужие идеалы. Она промолчала, и в этой тишине было больше боли, чем в любых криках.
А потом змейка укусила меня.
Я замер, глядя на маленькие следы зубов на руке. Это было невозможно. Она никогда меня не кусала. Никогда. Ни разу за все годы, что мы были вместе. Я поднял взгляд на Фан Мей, ожидая увидеть хотя бы тень удивления, но она смотрела на меня спокойно, будто это было предусмотрено в расчётах.
— Бай Джу. — сказала она.
Но я просто развернулся и вышел из кабинета. Коридоры станции казались бесконечными, а каждый шаг отдавался в груди глухим эхом. Я шёл и думал только об одном: почему? Почему она стала такой? Почему ей вдруг стало мало того, что у неё уже было? Почему ради своих экспериментов она была готова ломать всё вокруг, даже то, что когда-то считала важным?
А потом произошла наша главная ссора — та, после которой всё окончательно разрушилось. Мы спорили об Элементаторе. Я уже не помню, сколько времени прошло с начала разговора, но помню её голос — твёрдый, непреклонный, будто высеченный из камня. Я увидел в её глазах что-то, чего раньше никогда не замечал. Одержимость. Не страсть к науке, не жажду знаний — а слепую, всепоглощающую одержимость, которая стирает границы между «можно» и «нельзя».
— Тогда почему ты стоишь у меня на пути? — спросила она от чего я сжал кулаки.
— Потому что ты изменилась — наконец ответил я. Она подняла на меня голову, словно ее облили холодной водой.
— Повтори.
— Ты больше не пытаешься создать, что‐то новое. Ты пытаешься доказать существование того, чего быть не должно.
В тот момент её взгляд холоднее, гораздо холоднее, чем я знал.
— Довольно. — коротко сказала она.
Я впервые почувствовал комок в горле.
—Фан Мей.. — с трудом сглотнул я.
— Довольно, Бай Джу. — Повторила она. Я сделал щаг вперед к ней на встречу.
— Я не хочу потерять тебя из-за эксперимента.
— Тогда уходи — ответила она мне в ответ холодно и безразлично.
— Что?...
— Я больше не могу считать тебя своим учеником.
Я замер мой внутренний мир, словно разбился в один миг вдребезги.
— Учитель...
— Уходи. — повторила она повышая свой голос.
— Но..
— Уходи! – крикнула она.
Я почувствовал слезу, которая скатилась по щеке и стоило ей приземлится на пол, как за ней побежали и другие. Я выбежал из кабинета, не оглядываясь. Слёзы сами текли по лицу, а я даже не пытался их вытереть. В голове крутились воспоминания: наши первые эксперименты, её редкие усмешки, пять лет рядом, моя первая удачная реакция, та ночь, когда я попросил её постричь меня, её голос, её молчание. Всё. Всё, что было между нами. И теперь казалось, будто этого никогда не существовало, будто кто-то стёр эти годы одним небрежным движением.
Я остановился где-то в нижнем коридоре станции и просто сел на пол, закрыв лицо руками. Я плакал по-настоящему, до боли, до того момента, когда слёзы уже не приносили облегчения, а только оставляли солёный привкус на губах. Я не понимал, как человек, которого я считал своим учителем, мог настолько измениться. Как мы вообще дошли до этого? Как можно было разрушить столько лет одним желанием, одной навязчивой идеей?
Я просидел там очень долго, пока не поднял голову и не увидел издалека Фан Мей. Она уходила со станции, её силуэт растворялся в полумраке коридора. Я смотрел на неё из тени, и она ни разу не обернулась. И я тоже не вышел.
После этого я остался на нижнем ярусе станции. Почти не поднимался наверх. Я тренировался, изучал свои способности, продолжал эксперименты самостоятельно, пытаясь понять собственное тело, свою кровь, свою силу. Иногда мне писала Данья. Я отвечал, но никогда не говорил, где нахожусь. Я фильтровал сообщения, скрывал своё местоположение, придумывал отговорки. Мне не хотелось, чтобы кто-то искал меня. Особенно она.
Прошло несколько лет. Станция менялась, обрастала новыми уровнями, новыми растениями, новыми тайнами. Я тоже менялся. Но воспоминания о Фан Мей никуда не исчезали. Они жили где-то внутри, то затихая, то вспыхивая с новой силой. Я продолжал злиться. Продолжал скучать. Продолжал считать, что был прав. И всё это время я повторял себе одно: она сама разрушила наши отношения.
Но однажды я понял кое-что другое. Тогда я осознал, какими бы ни были крепкие узы, они тоже сбрасываются, как и чешуя змеи. Неважно, братья ли вы или родитель и ребёнок, предок и потомок, наставник и ученик — все узы не вечны. Я действительно поверил в это. До сегодняшнего дня.
Кен слушал меня молча. Я сидел напротив него, опустив голову, и чувствовал, как каждое слово, сорвавшееся с языка, оставляет на душе тонкий рубец. Он смотрел на меня так, будто пытался разглядеть за этими словами не просто историю, а меня самого — того мальчика, который когда-то впервые переступил порог лаборатории Фан Мей.
Я говорил так, будто вся эта история закончилась. Будто всё уже давно мёртвое. Будто ничего нельзя исправить.
Но, если честно… Кен видел то, что я сам отказывался замечать. Мы оба творили такую же глупость, как и Фан Мей. Мы оба были упрямыми. Оба держались за свою гордость, как за единственное оружие. Оба годами не хотели сделать первый шаг, будто признание ошибки было равносильно поражению.
Кен медленно поднялся, посмотрел прямо мне в глаза. В его взгляде не было насмешки, не было жалости — только твёрдое, почти болезненное желание достучаться.
— Бай Джу.
Я поднял голову.
Он говорил совершенно серьёзно, без улыбки, без той комичности, что ранее спасала его. Он говорил, так словно, у него завертелись, какие-то шестерёнки в голове.
— Не важно, насколько сильны ваши разногласия.
Он сделал шаг вперёд, и тень от его фигуры легла на пол между нами, словно мост.
— Не важно, если вы не совместимы.
Ещё шаг.
— Не важно, насколько вы разные.
Он сжал кулаки, и я увидел, как побелели костяшки пальцев.
— Вы учитель и ученик!
Я замер.
— И не только это вас связывает.
Он смотрел мне прямо в глаза, будто пытался передать мне свою уверенность через этот взгляд.
— Вы друзья.
Я молчал, чувствуя, как слова оседают внутри, пробивая бреши в той броне, которую я так старательно выстраивал все эти годы.
— Не важно, что было. Сколько бы ссор ни было. Сколько бы ошибок вы ни совершили.
Он тяжело выдохнул, и этот выдох прозвучал как признание собственной уязвимости.
— Вы не должны забывать, что вы друзья.
На несколько секунд повисла тишина, густая и тяжёлая, как перед грозой. А затем Кен сказал:
— Поэтому прошу, Бай Джу…
Он впервые за весь разговор позволил себе немного улыбнуться, и эта улыбка была такой искренней, что мне вдруг стало стыдно за собственную ожесточённость.
— И ты прости её.
Я смотрел на него. На этого странного мальчишку, Кена. Не понимал, почему его слова так сильно задели меня. Он говорил просто. Даже слишком просто. Но в этих простых словах было что-то, чего я не слышал годами. Надежда. Будто он открыл передо мной дверь, которую я сам давно запер и даже забыл, где лежит ключ.
Я вспомнил Фан Мей. Вспомнил всё хорошее: её редкие похвалы, которые ценились дороже золота, её молчаливую поддержку в моменты, когда казалось, что ничего не получится, её умение видеть во мне не просто ученика, а человека. И впервые за долгие годы я понял одну простую вещь.
Я всё ещё называл её учителем. Даже спустя годы. Даже после всего. Даже после ненависти это слово никуда не исчезло. Оно жило внутри, упрямое и неизменное.
Я опустил взгляд.
— Кен…
Он улыбнулся.
— Ну?
— Ты странный, придурок.
— Мне это уже говорили. — сказал Кен комично посмотрев на меня.
Я тихо усмехнулся, и этот смех прозвучал непривычно легко, будто с плеч наконец-то свалился тяжёлый груз.
И именно в этот момент за нашей спиной раздался знакомый голос:
— Бай Джу.
Я застыл, чувствуя, как время на мгновение замедляет свой бег. Кен повернулся.
Фан Мей стояла у входа. Она выглядела почти так же, как раньше: те же спокойные глаза, в которых теперь читалась усталость, словно она несла на плечах тяжесть всех своих экспериментов. Она посмотрела на меня, и в этом взгляде было столько невысказанных слов, что они почти оглушали.
— Нам нужно поговорить.
Я несколько секунд молчал, прислушиваясь к себе, к тому, как внутри борются обида и желание понять. Потом медленно поднялся.
— Мне тоже нужно с тобой поговорить.
Фан Мей слегка расширила глаза. Кажется, она совершенно не ожидала услышать от меня эти слова.
— Хорошо.
Мы отошли в сторону, туда, где тени были гуще, а звуки станции тише. И впервые за долгие годы действительно поговорили. Не как враги. Не как люди, пытающиеся доказать свою правоту. А как два человека, которые слишком долго молчали и теперь боялись, что слова не смогут вместить всё, что накопилось за эти годы.
Я рассказал ей, что чувствовал: о том, как меня напугали её эксперименты, о змейке, о том, как я воспринимал её желание создать искусственного Элементатора, о том, как мне казалось, что она больше не видит во мне ученика, а только инструмент для своих целей.
Она тоже говорила. О своей одержимости. О своих ошибках. О том, что сама не заметила, как желание достичь невозможного стало для неё важнее людей, важнее тех связей, которые она когда-то ценила.
И постепенно мы оба замолчали. Тишина больше не была враждебной — она стала пространством, где можно было выдохнуть и наконец-то услышать друг друга.
Я посмотрел на неё:
— Значит… мы оба идиоты?
Фан Мей долго смотрела на меня, будто взвешивала каждое слово, которое собиралась произнести. А потом едва заметно усмехнулась — той самой усмешкой, которую я так хорошо помнил.
— Похоже на то.
Я тоже улыбнулся, чувствуя, как напряжение, сковывавшее меня годами, наконец-то отпускает.
Мы простили друг друга. Не потому, что прошлое исчезло — оно никуда не делось, его нельзя было стереть или забыть. Но теперь нам больше не нужно было жить внутри него, позволять ему диктовать наши поступки и чувства.
Кен стоял неподалёку и смотрел на нас с улыбкой, в которой было столько облегчения, что оно казалось почти осязаемым.
Я посмотрел на него:
— Спасибо.
— Не за что. — сказал Кен с пафосной ухмылкой, словно герой.
Он пожал плечами, будто делал что-то совершенно обыденное, а не склеивал разбитые отношения. Но потом его улыбка исчезла. В глазах появилась решимость, холодная и твёрдая, как сталь.
Я повернулся в сторону коридора, отвернувшись от Бай Джу и Фан Мей в сторону, где когда-то началась вся эта история, и произнёс про себя:
— Я покончу с этой тварью, что проронила семена раздора в их крепкой связи.
Я нахмурился, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок. Фан Мей медленно повернула голову, будто пыталась уловить в этих словах скрытый смысл.
А Бай Джу уже сжимал кулаки, и в его позе читалась готовность к бою.
Где-то глубоко под станцией что-то тяжело зашевелилось, словно сама станция пробуждалось от долгого сна. Я преиспонился решимостью исцелить эту часть станции.