— В любви главное — правильно поставить точку.
Так сказала Момосэ, сидя у окна. Она подняла глаза от манги для девушек и взъерошила свои коротковатые волосы. Это был ответ на вопрос, почему она вообще решила стать «детективом по разбитым сердцам», но я всё равно не очень понял, что она имеет в виду.
— В каком смысле? — переспросил я.
— У любой любви когда-нибудь наступает конец. И если в этот момент оставить в душе сожаления, человеку бывает трудно сделать шаг к новой любви, а порой он и вовсе начинает ненавидеть сами отношения. Разве это не грустно? Разве так можно? Поэтому я хочу помогать людям по возможности распутывать все узлы и заканчивать любовь спокойно.
— А-а, понятно.
Я кивнул.
— Но, знаешь, мне кажется, печальнее не то, что у человека остаются сожаления, а сама твоя исходная мысль: «любовь когда-нибудь заканчивается»…
— Правда?
Момосэ слегка склонила голову набок. Её растрёпанные, набравшие воздуха волосы мягко качнулись.
— Но ведь так оно и есть. Если тебя отвергли, всё понятно, но даже если другой человек принял твои чувства, даже если вы потом поженились, любовь всё равно когда-нибудь заканчивается.
Её узкие глаза смотрели прямо на меня. В этих влажно-чёрных зрачках будто таилась какая-то странная сила, и я поспешно отвёл взгляд.
— Но бывают же супруги, которые и после свадьбы всю жизнь прекрасно ладят.
— Да, конечно. Но чувство между ними уже другого рода. В этом смысле и их любовь на каком-то этапе подошла к концу.
— …Ну, наверное, так тоже можно сказать.
— Привести другой пример?
Сказав это, Момосэ пару раз моргнула.
— Скажем, это похоже на любовь к манге. Как бы точно произведение ни приходилось вам по вкусу, вы не сможете вечно волноваться так же, как в первый раз при чтении. Оно может оставаться любимым, но однажды трепет всё равно исчезнет. Мне кажется, именно это исчезающее чувство и есть любовь. И потому оно так ценно.
— М-м…
Я сложил руки на груди и тихо протянул.
Наверное, у таких вещей, как «сердце замирает» и «душа трепещет», действительно есть срок годности. Я и сам когда-то видел в журнале или где-то ещё фразу вроде «любовь проходит за три года». И всё же я не мог согласиться с Момосэ. Хотя у меня не было ни чётких доводов, ни какой-то ясной причины.
Пожалуй, сменю тему.
— Ладно, допустим, ты помогаешь людям закончить любовь. Но почему именно детектив? Нельзя было просто выслушивать их, например?
— Конечно, возможность выговориться — тоже один из способов залечить боль от разбитого сердца.
Момосэ кивнула и снова провела рукой по волосам.
— Но в основе своей, как мне кажется, человека может спасти только «факт». Не временное бегство в разговор с кем-то, а честная встреча с тем, что действительно произошло. Лишь когда человек принимает это, можно сказать, что его любовь по-настоящему закончилась. Поэтому я и выбрала способ под названием «детектив»: чтобы люди, потерпевшие поражение в любви, прежде всего могли узнать факты.
— Хм-м…
И это тоже меня не до конца убеждало. Я понимал, о чём она говорит, и вроде бы в её словах была логика, но с готовностью соглашаться всё равно не хотелось. Неужели, если человек не встретится лицом к лицу с фактом, каким бы болезненным он ни был, даже с такой несчастной любовью, которую в принципе невозможно принять, нельзя сказать, что его любовь закончилась?
Я считал её хорошей младшей участницей клуба. Она была тихая, спокойная, умная и, как ни крути, каждый день исправно приходила в клубную комнату. Даже в её привычке тут же превращать волосы в беспорядок было что-то по-своему милое. И всё-таки, когда в ней вот так иногда проглядывали странные убеждения, я невольно думал: «Вот уж не пойму…»
Похоже, увидев, что я замолчал, Момосэ решила, будто разговор окончен, и снова опустила взгляд в мангу. Она подпирала подбородок рукой и хмурилась так серьёзно, словно читала классическую литературу.
Я рассеянно смотрел на неё. Глаза, слишком большие для маленького лица. Не бросающийся в глаза, но аккуратный нос. Тонкие губы с какой-то взрослой печалью. И всё же лёгкий румянец на щеках и то, как она переворачивала страницы, придавали ей чуть детский вид.
С моего места её волосы, похожие на маленький взрыв, белая, как мыло, кожа и миниатюрная фигура в школьном пиджаке выглядели так, будто вот-вот растают, слегка размытые оранжевым солнечным светом. Послеобеденное октябрьское солнце почему-то казалось мимолётным.
Я зачем-то позвал её по имени, и Момосэ молча посмотрела на меня, склонив голову набок.
— …Прости, ничего. Просто позвал.
— Вот как. Ой, сэмпай, скоро должен прийти клиент.
Она посмотрела на часы на стене.
— Вы готовы?
— Ага, всё нормально. Только перед этим, Момосэ, давай приведём волосы в порядок.
Когда я протянул руку к её голове, Момосэ кивнула: «Хорошо» — и убрала мангу в сумку. Она послушно опустила голову, а я быстро пригладил её волосы пальцами вместо расчёски.
В такие минуты, когда ей поправляли причёску, почти не выражающая эмоций Момосэ всё же выглядела чуть спокойнее. Раньше я терялся, не понимая, о чём она думает, но в последнее время наконец начал замечать едва уловимые перемены в её лице: когда она радовалась, была в хорошем настроении, грустила или сердилась.
— Вот, теперь красиво.
Когда я более-менее привёл её волосы в порядок и сказал это, Момосэ разок провела рукой по ставшим гладкими прядям.
— Угу, спасибо.
В голосе Момосэ слышалось удовлетворение. Она тихо вдохнула и выпрямила спину. В этот миг я отчётливо почувствовал, как окружающая её атмосфера чуть изменилась. Прежняя расслабленность рассеялась, а глаза начали светиться так, будто видели всё насквозь.
Момосэ повернулась ко мне и спокойно, с какой-то торжественной строгостью произнесла сигнал к началу детективной работы.
— Что ж, сэмпай, приступим.